После дождя

I wish I could live without you But you're a part of me Wherever I go You'll always be next to me

Telephones Vacations

21 апреля А в городе дождь вторые сутки. Весна, отвратительно холодная и совсем бессолнечная. И выпускной через месяц. Тарталье идет девятнадцатый год, и жизнь проходит вместе с ним. Но ему как-то все равно. Все равно, что скоро экзамены. Что совсем скоро он станет частью мира, где всем без разницы, сколько у тебя мыслей и амбиций. Плевать. Юноша толкает тяжелую дверь, отделяющую его от свежести весеннего дня. Сегодня двадцать первое апреля. И сегодня он готов забыть, что все когда-то подходит к концу. Избавившись от душного кольца рук школы, Чайлд прикрывает глаза, ощущая, как мысли разбегаются. Проливной дождь — на Тарталье лишь белая футболка. Он задержался после уроков, друзья давно разошлись по домам; попросить у кого-нибудь зонт не предоставляется возможным. Вдыхая полной грудью теплый запах земли и свежей травы, юноша рад, что может чувствовать. Он замирает всего на секунду, когда замечает — справа от него кто-то стоит. Поворачивает голову, надеясь узнать в этом ком-то знакомого, попроситься под зонт и добежать до ворот вместе. Но это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой: в двух третях метра от него стоит молодой учитель истории. А это значит, что чуть меньше, чем в семидесяти сантиметрах от него тот — кого он меньше всего хотел бы сейчас видеть. И не только сейчас. Чайлд невозмутимо отворачивается. Затем снова смотрит на него, как на незнакомца. По крайней мере, старается; выходит, откровенно говоря, из рук вон плохо. — А, Вы тоже без зонта? — заметив на себе легкое внимание, Чжун Ли, не возвращая собеседнику взгляда, протягивает руку вперед — туда, где падают крупные капли, — Льет, как из ведра. — Ага. Тарталья еле заметно кивает, не позволяя себе больше смотреть на молодое, дышащее остатками юности лицо. Вроде, учителю не больше тридцати, и, вроде, он преподает не так давно; потому что, опять же, вроде, всегда опаздывает; потому что запомнил имена всех своих учеников в первый день, но не знает, как зовут добрую половину учительского состава. И насколько юноша знает, он тут на замене. И слава Богу. Чайлд непременно соврал, спроси бы его, заинтересовал ли его этот историк. Но эта ложь не имеет значения, потому что гораздо важнее, что себе он тоже врет. И куда сильнее, чем на словах. Смотреть на Чжун Ли равнозначно тому, чтобы смотреть на скрытую слабость. Славно, что через тридцать дней от этой слабости не станет и следа. Наверное. — Вам далеко? «Да пошел ты со своими вопросами». — Юноша проклинает свою способность краснеть, свое умение запинаться. — Достаточно, чтобы промокнуть до нитки. — Он умеет врать и казаться таким, как всегда, ничуть не тронутым обстоятельствами, что, безусловно, важный навык. Однако юноша давно начал сомневаться, действует ли это против дотошности мужчины. Наверняка, нет. Но легче думать, что, конечно же, да. Ведь никто не против, — Хорошего вечера. Последний раз оглядываясь на призрак собственного бессилия, Тарталья прикрывает макушку листками своей контрольной работы и выходит из-под козырька школы. Чжун Ли снисходительно улыбается, наклонив голову, но не отводя взгляда, дает понять, что Чайлд почти смешон в своих попытках бегства. Юношу передергивает то ли от холодных капель, попавших на шею и медленно скатывающихся по спине, то ли от осознания, что предмет его унизительного воздыхания, все же не слепой.

***

6 мая В том году в это время было нестерпимо жарко. Хотелось бросить все и уехать из города. Солнце пекло. И, вероятно, именно под этими гребаными лучами скуки и майской жары Тарталья придумал себе любовь. А теперь, спустя год, когда на улице дожди через день, холод отрезвляет. Вынуждает осознать ничтожность выдуманных чувств. Поверить в любовь легче, чем развенчать ее образ. В этом и состоит вся чертова проблема. Не выходит вернуться обратно. Ладно бы придумал, там, в девочку какую-нибудь. Все такое. Так нет. Конечно, нет. Учитель истории. Унизительно. Просто невыносимо. Оставаясь наедине с самим собой, он не верил, что может, в самом деле, уличить себя в подобном. И вот он вновь стоит на выходе из школы, на этот раз не решаясь выйти. Смотрит, прижавшись лбом к стеклу рядом с дверью — листья едва успели просохнуть от влаги, лужи на асфальте размыли детские рисунки, нарисованные мелками пару дней назад. И вместе с тем его самого что-то тоже — размыло. Чувство, что вот-вот, что-то должно произойти невыносимо долго щекочет подсознание. Отказаться от будущего хочется так же сильно, как и забыть влюбленность. — У меня уже начинает складываться впечатление, что вне уроков я вижу Вас куда чаще, чем на них. Да, что-то должно произойти. Но не это, черт побери. Чайлд не успел даже вздрогнуть. Сердце разбивается и вновь собирается по кусочкам, заставляя понять, что все правда тщетно. — А…- в голове застыло шуршащее «мы с Вами», — Забавно, да. Никапли. — Что ж сегодня Вам повезло больше. — Чжун Ли небрежно тянет дверь на себя, становится сбоку, придерживая ее. — Дождь уже закончился. Он указывает свободной рукой — она согнута, и на нее накинуто пальто — на синий простор улицы, давая знак, чтобы юноша прошел. — Спасибо… Проходя мимо мужчины, Тарталья думает лишь о том, что голос у Чжун Ли, по всей видимости, поставлен. Иначе он не хочет объяснять, почему при каждом его слове, он опускает взгляд, сцепляет руки за спиной и старается то ли улыбаться, то ли оставаться спокойным. Сложно. Усердие никогда не было его добродетелью, так что легче оставить все на самотек, чтобы потом винить во всем судьбу. — Хорошего дня, Чайлд. В этот раз Чжун Ли уходит первым. Он сбегает по ступенькам, ища в кармане ключи от машины, и скрывается за поворотом. Удивительно — они не виделись ни разу за стенами школы. Медленно покидая внутренний двор, Тарталья думает, что, может, он просто двинулся, и молодой учитель истории лишь его выдумка? Было бы неплохо. Заворачивая все за тот же угол, замечает, как мужчина садиться за водительское сидение, пристегивается. Юноша в шаге от того, чтобы стать фаталистом.

***

17 мая Сегодня Тарталья просидел в школе до семи часов. Библиотека закрылась в пять, так что придумать дома оправдание будет непросто. Примерно без пятнадцати шесть мысли были целиком отданы в руки безжалостным рассуждениям о характере возникновение чувств и рефлексии. Не хочется, конечно, сводить существование Чайлда последние месяцы к бесчисленным размышлениям о Чжун Ли. Не хочется, но так оно и выходит. Почти нездоровая влюбленность, вынуждающая юношу сгорать от стыда, оставаться в школе допоздна, дабы избежать их разговоров у выхода, которые случаются не так часто, но случаются же — пугает. Заставляет усомниться в собственной нравственности. Едва стоит буквам в голове сложиться в «Чжу», Тарталья закрывает лицо руками, матеря свое сознание за умение жить самостоятельно. Легче обернуть все в смех, шутки с друзьями стали привычкой, шутить про личную заинтересованность стало таким удобным занятием, что любое абсурдное слово, ненужный поступок, можно свести к высшей степени удачной шутки. Только вот сам-то он знает — нифига это не шутки. Если бы так. О, если бы. Натягивая на плечи легкую ветровку, юноша с ноги толкает дверь, обращая внимание, что из-за пасмурного неба, на улице серо, как ранним утром. Хотя, учитывая, что школьный двор пуст как никогда, мысль, что он просидел тут до утра, уже посетила его. Дверь не ударилась о стену, как должна была. Она ударилась о Чжун Ли. — Боже, — получив удар дверью, мужчина роняет сигарету, она красным угольком падает к ногам. В первое мгновение Чайлд думает, что точно сошел с ума. В следующее прикладывает руку к губам, понимая, что сделал. — Прошу простите, я случайно! Вас видно не было, кто же стоит прямо за дверью? — Лучшая защита — нападение. И неосознанно юноша решил придерживаться именно ее. Не всякий же раз пришибаешь учителя дверью. Особенно…¬этого учителя. — Да? А кто дверь ногами открывает? — учитель отряхивает черную рубашку, касается переносицы, поправляет очки и тянется во внутренний карман пальто за портсигаром. Тарталья молчит. Впрочем, Чжун Ли и не ждал ответа, он знал, что его не последует — привык. — Курить буквально за дверью школы? — Тарталья наигранно удивляется, закусывая губу, не позволяя вырваться улыбке. — Что, завидуешь? — мужчина зажимает сигарету губами, щелкает зажигалкой. У юноши сердце екает. Оранжевый свет огня в серо-голубом мраке мая, смазывающий красивые черты лица историка, заставляет замереть. Горящая красота поражает так, что Чайлд даже не замечает: к нему обратились не на Вы. Мотает головой, садится на лавочку рядом, скатывается по ее спинке вниз, скрещивая руки. Дым завораживающе таял в воздухе — смотреть на губы, выпускающие его, юноша себе не позволил — страх таял. Только шум в ушах не умолкал. Молчать рядом оказывается куда сложнее, чем представлялось оправдание перед семьей в позднем приходе. Зачем он сел?.. Он разрешает себе посмотреть на профиль Чжун ли; он стоит облокотившись на стену, держа сигарету между средним и указательным пальцами. Впервые искрящаяся влюбленность не кажется Чайлду наваждением. Впервые он чувствует то, что должен был. И теперь стыд терзает еще больше. Тарталья чувствует тошноту. — Тебе пора, не так ли? Тебе. Ему некуда так-то спешить. Но сейчас — он безусловно согласен. Ему действительно пора. Еще давно пора. Ушел не попрощавшись.

***

21 мая Кто бы мог подумать, что стоя все на том же крыльце школы с огромной коробкой в руках, набитой вещами из своего шкафчика, Тарталья будет молить о встрече с ним. Тарталья, который еще месяц назад первый сбежал от него. Тарталья, который год отрицает свои чувства, ради собственного спокойствия, ведь их существо уже неправильно. Оно аморально. Вроде. Тарталья, который пару дней назад впервые понял, почему терзался все эти дни. Он жмурится от яркого солнца, прикрыть глаза рукой не может — заняты. Птицы щебечут громко, деревья стоят, не шуршат. Ветра нет. Не решаясь сделать шаг к ступенькам, чувствует, что судорожный выдох вот-вот вырвется из тяжелой груди. Нос щиплет. «Боже, да я же совсем глупый. Да и к тому же школьник» И не важно, что вчера юноша стоял на сцене, с красной лентой выпускника. Что еще давно перестал думать о себе, как о ребенке. Не важно, то думает он. Ведь смысл имеет лишь то, что для Чжун Ли он по прежнему будет учеником, одним из тех, кому он преподавал. Одним из многих. А значит, всего лишь ребенком. Делая последний шаг, приближаясь к выходу, Чайлд чувствует, что коробку держит кто-то еще — спереди. Опускает ее, дабы разглядеть кто. В голове разбивается разум, в сердце — предубеждения: — Помощь? — Чжун Ли в своей белой рубашке схож с чертовым идеалом античной красоты. Тарталья завидует его легкомыслию. Юноша не согласился бы, точно нет, но мужчина уже понес коробки. Донес до своей машины, поставил рядом. Чайлд не понимает. Молчит и смотрит. — Может кофе?.. «Блять» — Тарталья закрывает глаза, давя смех в груди.