модель

Его тошнит от этого места. Кацуки чувствует зарождающиеся нотки раздражения и злости где-то внутри. И это чувство усиливается с каждым проходящим мимо снобом. Это чувство усиливается, стоит в конце просторной арт-галереи снова засмеяться какому-нибудь синеволосому чучелу возомнившим себя новым Пикассо. Подумаешь, выставка. Бакуго в жизни не был любителем какого-либо искусства, его познания во всем этом ограничивались школьными уроками по истории и парочкой походов в национальный Токийский музей искусств. Ни больше ни меньше. Его интересовали другие сферы жизни, что-то более реальное и осязаемое, чем полотна хер знает какого века. Возможно… принцип «здесь и сейчас» является его основной проблемой по жизни, но Кацуки не так уж сильно любит самоанализ и блядские самокопания, для того, чтобы рассуждать над подобными вещами всерьез. Его гораздо больше беспокоит сколько заплатит фирма за этот ублюдский вечер в обществе напыщенных павлинов и хватит ли этой суммы на то, чтобы оплатить коммуналку, а часть отправить ебучему господину Токиоки и его разбитому носу, как часть погашения морального ущерба. Угораздило же, разбить нос ссаной модели. Да у него этот нос восемь ринопластик пережил и девятую переживет, не такая уж и большая трата. Не такой большой удар по кошельку… Для него, конечно же. Не для Кацуки. Воспоминания о решении суда вызывает очередную волну агрессии. Хочется что-то сломать, разбить, наорать, докричаться. Чтоб все эти холененькие уебки услышали и озаботились чем-то реальным, чем псевдо-искусство. — Она настолько плоха? — тихо интересуется голос откуда-то справа. — Кто, блять? — Картина, — мягко уточняет незнакомец. — Вы так яростно смотрите на нее последние пару минут. Картина как картина, не самое дерьмо на фоне всего этого бедлама. Конский хвост (вернее, хозяйка галереи) стоит в пол оборота, привычно уткнувшись взглядом куда-то в планшет, цвета приглушенные, мягкие полутона, грамотные тени. Что-то не гениальное, но вполне приятное глазу. Хотя заказывать собственный портрет в полный рост у какого-то второсортного Ван-Гога тот еще пик самолюбования. Ладно… Кацуки не эксперт, по его шкале от «полная ебаная лажа» до «повесил бы у себя в сортире» картина близка к отметке «сносно». — Похожа на «Мадам Икс», — это не то чтобы озарение, но… Общие черты и нечто присущее Сардженту (прости господи, ебучий Джон, которым ему весь выпускной год в школе трахали мозг во все щели) трудно было не заметить. — Палитра, поза… Типа, как ебучие репродукции с чужими лицами, что богатенькие холёные ублюдки вешают у себя в гостиных, чтоб похвастаться своей неебической горой денег и плохим вкусом. Динамик раздраженно шипит, сообщая, что охрана не по делу пиздеть не должна. Бакуго в открытую посылает голос из наушника нахуй. — Не любите Сарджента? — Кацуки наконец оборачивается с интересом разглядывает собеседника. Он и сам как экспонат галереи. В плане аляповатости, странности и приближенности к современному искусству. Шрам на половину красивого еблета, разноцветные зенки (возможно, линзы), красно-белый сплит на башке. Достаточно красив, чтобы вписаться в какой-нибудь греческий зал вместо Аполлона, достаточно несуразен, чтобы приехать на этот цирк и стать очередным его участником. — Не люблю псевдо-шедевры и пафосных ублюдков. Динамик рации снова шипит на Бакуго. Что он должен быть вежливее и не трындеть с кем попало, а просто смотреть за тем, чтобы никто не учудил драки или не попытался спиздить картину. Трижды ха. Было бы что красть из этого отстойника. На смазливом холодном личике не мелькает ничего. Даже тени обиды. * Вечер заканчивается тем, что два ебанутых придурка доспорились до подобия махача. Жалкого подобия, будь они в Колизее, а эти двое гладиаторами, Бакуго бы в жизни не насладился таким уебищным действием. А как же хлеб и зрелище? Кацуки ерошит свои и без того растрепанные волосы и смотрит на перевод от фирмы. Меньше, чем он ожидал. Значит стоит звякнуть на стройку и смотаться туда. Попросить побольше смен. Как и в кафе. Потом попинать Дерьмомозга с Пикачу, может у них найдется еще парочка подработок. К концу месяца, Кацуки должен перевести кругленькую сумму на счет еблана-модельки. — Мало, — бормочет он закуривая. — Пиздецки мало. Сигаретный дым не успокаивает, а лишь напоминает о том, что это очередная трата. Если отказаться от этого дерьма до конца месяца, может чего путное и выйдет в счет погашения моральной компенсации. — Блять. Тихие плавные шаги за спиной оповещают, что галерею последним покидает вовсе не он один. Бакуго оборачивается ровно для того, чтобы столкнуться с Двумордым любителем Сарджента лицом к лицу. — Знаю, что мое предложение может показаться… экцентричным, — ебать, как не нравится Кацуки начало этого разговора. Ебать, как хочется вдарить по этой роже и немного ее подпортить. Этот вечер так и просится завершиться еще одним мордобоем и на сей раз настоящим. На курсах по управлению гневом советуют считать до десяти, когда в голову лезут подобные мысли. Спойлер, эта хуета не работает не под каким-либо углом. — Я ищу модель. Если вы не против подзаработать… Визитка буквально возникает перед носом Бакуго. Белая, чистенькая аккуратненькая. Красивая, но безликая, как и ее владелец. Кацуки выдыхает сигаретный дым в сторону Половинчатого. — Слышь, хуила Двуликий. Продолжишь фразу и я эту визитку засуну тебе туда, где солнышко не светит. Двумордый выглядит, как человек, который привык все решать деньгами. Не то чтобы это какой-то пиздец сильный анализ, просто от него веет каким-то неебическим пафосом и холодностью, недоступностью мальчика с золотой ложкой в заднице. Достаточно красив чтобы быть частью греческого или римского залов. Достаточно холоден и безлик для того чтобы тратить деньги на псевдоискусство и перевод краски и чужого времени. Не все на этом свете покупается, но… Долг в конце месяца сам себя не выплатит, коммуналка сама по себе не оплатится, корм для кошек не купится, да и сигареты тоже. Поэтому визитка отправляется не в мусорный бак, а в нагрудный карман рабочей черной рубашки. * Ночная смена на стройке, утренняя в кафе. Заявиться на порог к Половинчатому любителю трепаться ни о чем и заниматься копирайтингом Кацуки решает утром в четверг, как раз перед сменой на стройке, в единственный выходной в кафе, после выгула собак на районе. Бакуго долго и упорно звонит в дверь около пяти минут и даже начинает сомневаться, что не ошибся чертовым адресом с визитки. Но та упорно гласила, что он на месте, ровно как навигатор. За дверью, наверное, пиздец какого дорогого лофта послышалось неторопливое шевеление спустя пять минут тупой долбежки и звонка в черную металлическую дверь, та — о чудо из чудес — открывается являя миру сонное Половинчатое нечто в одних трусах и майке, которая судя по количеству пятен от краски на ней, в последний раз была чистой до эпохи возрождения. На лице Двумордого все еще был виден свежий отпечаток от подушки. — Вы хоть в курсе сколько сейчас времени? — потирая глаза интересуется половинчатый богемный гад. — Десять утра и все здоровые продуктивные члены общества уже давно на ногах, — со злым удовольствием откликается Кацуки. — Тебе все еще нужна модель? На лице Двумордого в этот момент отражается вся скорбь человека, который получил желаемое, но не тогда, когда ему это было нужно. С другой стороны, он покорно делает шаг назад, пропуская званного-незваного гостя в свою студию-лофт. — Обычно, люди перед тем, как заявиться куда-то звонят или пишут в чат, — бормочет Двуликий гад закрывая за Бакуго дверь. * Конечно же он знает, что Серединку на половинку зовут «Тодороки Шото». Прочел это на визитке. Конечно же он знает, что стоило позвонить, прежде чем являться в студию-лофт, конечно же Кацуки осознает, что делает все это намеренно. Зачем? Для того чтобы хоть как-то выплеснуть накопившуюся злобу и не поехать кукухой. Хотя чувак с тренинга по контролю гнева советует в такие моменты делать нечто другое. А не пошел бы чувак с тренинга нахуй? В студии царит… хаос. Бакуго не то чтобы готов признать, что испытывает жгучее желание подработать здесь мейдой по вызову, но… Уборка здесь не была бы лишней. При учете дохрена свободного пространства, которое здесь использовалось абсолютно нецелесообразно, здесь был беспорядок состоящий из тряпок, банок, склянок, холстов, двух мольбертов, бог знает чего еще. Кухонная зона отделена не ахти каким столом и кухонным гарнитуром, который судя по внешнему виду используется раз в столетие и только для того чтобы налить кофе из кофе-машины. Апофеозом всему служит чугунная ванная на кованных ножках с позолотой посреди этого бедлама и двухместный матрас у панорамного окна. Кацуки останавливается недалеко от ванной. — Мне раздеться полностью? За спиной шумит кофе-машина и студию заполняет самый восхитительный на свете аромат свежей арабики. Двумордый на ходу натягивает штаны и старается пригладить торчащие в разные стороны волосы, чтобы выглядеть не таким уж помятым. Спойлер: нихуя у него не выходит. — Для начала хотелось бы обговорить пару условий, — все еще сонно потирая разноцветные глаза изрекает Двуликий айсберг прижимаясь поясницей к раковине и поднося кружку к губам. — И узнать ваше имя. * На «ты» Двумордый переходит довольно скоро, ровно так же быстро, как обговаривает все условия. Мол, работы здесь недели на две, а может и месяц. И прежде, чем заявляться в такую безбожную рань (и это прямая цитата), стоит хотя бы звонить. В-третьих, богатенький смазливый ублюдок готов платить любую сумму лишь бы Кацуки просто сидел здесь часами в той позе, которая ему нужна. В-четвертых… — Только верх. И разуйся, — допивая кофе изрекает Половинчатый. Когда Бакуго снимает кеды с носками, Двумордый псих бормочет себе что-то под нос, касательно анатомически-верной формы стопы. Как выясняется гораздо позже, в студии довольно прохладно. В последующие часы, Кацуки ощущает себя шарнирной куклой, которую вертят как хотят, в любой позе. Длинные узловатые пальцы от чего-то лезут повсюду и касаются везде. — Голову чуть на бок. — Вытяни ноги. Нет. Лучше подогни одну под себя. — Сядь на кровать. Возьми барный стул. Вся эта сраная перестановка его, как части мебели уже начала поднадоедать спустя полтора часа бестолковой возьни и пока утешает только тот факт, что за эту поебень заплатят неплохие деньги. — Вот, просто застынь! — неожиданно радостно заявляет Двумордый чудила. Кацуки давит зевок в зародыше и усилием воли сохраняет положение, которое умудрилось принять его тело. Барный стул не особо удобный, микро спинка не спасает. Одна нога согнута в колене, вторая спущена вниз. Обманчиво расслабленная поза, обманчиво спокойно лежащие руки. Мысленно, Кацуки представляет, как разносит студию в хлам. Или как дерется с Харуки со стройки. Не самые успокаивающие мысли, но… что есть, то есть. * Всю жизнь люди вокруг твердили, что с ним что-то не так. Бакуго был слишком громким. Слишком шумным. Жил здесь и сейчас, отодвигая назад все неприятные последствия будущего. Это не проблема его здесь и сейчас, это проблема его будущего, так какого хрена он должен отказывать себе в хорошей драке? Или хорошей выпивке? Хорошем перепихоне? Точно нет. Он любит жизнь такой какая она есть. Любит своих милых девочек, что неизменно встречают его на пороге забытой богом квартиры на окраине Токио. Любит ебучие праздники, ненавидит душных снобов, обожает свободу. Он бомба замедленного действия. Псих, прущий напролом. Взрывчатка с неисправным таймером. Бакуго слишком и через край. Возможно, ебучий ворох проблем, который образуется вокруг него со скоростью света только его проблема и это с ним что-то не так, ведь большинство не может заблуждаться. Вылечись и найди нормальную работу, а не тридцать три подработки. Вылечись и заведи адекватных друзей, а не кучку школьных приятелей, которые уже привыкли к твоей говнистости. Повзрослей и пройди курсы по управлению гневом и стань уже сраным серым планктоном. Люди твердят, что с ним что-то не так, в частности это повторяют на курсах. Кацуки осознает, что его проблема в том, что он нихуя не хочет меняться. * На первой неделе выяснилось, что отмороженный на первый взгляд Двумордый ублюдок, далеко не отмороженный. Вернее по шкале Кацуки он был, где-то на уровне Северного Ледовитого океана, а это уже не айсберг и это целый нахуй прогресс. Достаточно смазливый, чтобы нравиться людям, достаточно молчаливый и несоциализированный для нормального общества, чтобы жить среди хаоса и писать картины для выставок в новомодных галереях. Так вот, он оживал только за работой. Был готов часами смешивать краски, иногда просил наклонить голову или хотя бы не спать так в открытую, но хуй в такой неудобной позе уснешь. — Ставь подкасты, сериалы, фильмы, — произносит Двуликий айсберг (хотя ладно, с ранга айсберга он официально понижен еще с пятницы). — Говори, когда тебе нужно в уборную или… если ты голоден, можем заказать еды. — А штука позади тебя просто для красоты здесь стоит или готовка только для простых смертных? Шото мастерски делает вид, что не расслышал вопроса и вновь взялся за кисть. Не то чтобы Бакуго интересно, что он там ваяет вот уже неделю, какая разница если богатенький смазливый лох платит почасовую оплату? Какая разница на все, если поможет выплатить ссаный моральный ущерб ебанутой модельки и закрыть этот вопрос раз и на всегда? * На второй неделе Тодороки понижается в ранге просто до Двуликого богатенького художника и не от слова худо. Он раскрывается постепенно, неожиданно, начинает разговор сам. Болтает то про ебучего Сарджента и его «мадам Икс», то про Национальный музей западного искусства, про Моне и его «Кувшинки», про Гагена и его «Желтого Христоса», про Рени и мазки на «Смерти Клеопатры», про английских прерафаэлитов и вообще обо всем на свете. Ходячая мать его энциклопедия, но в его вдохновленных почти фанатичных речах скользит что-то до боли знакомое, то к чему хочется бестолково тянуться и в лучах чего хочется посидеть и погреться. Не хочется колошматить все на своем пути и ударить по красивой роже тоже. К Тодороки хочется подсесть поближе и посмотреть на характер его мазков. Посмотреть похоже ли это на Моне? Или же он берет за основу стиль обожаемого Сарджента? Возможно в его творчестве есть отголоски Ренуара, чью биографию он рассказывал вчера? Двумордый достаточно прекрасный, для того чтобы за ним высунув язык носилась толпа обожательниц, достаточно влюбленный в искусство и достаточно закрытый чтоб не понимать намеков и торчать в своей студии состоящей из хаоса и красок днями, ночами, неделями и месяцами. С ним было определенно, что-то не так по всем возможным и невозможным меркам. То что другие списывали на природную чудаковатость творческой личности, на проверку оказалось замаскированной детской травмой и борьбой с системой. Кому как ни Бакуго быть экспертом в этих делах. Богемный прекрасный мальчик влюбляющий в себя своей недоступностью. Несоциализированный мечтатель, пьющий кофе с виски в дурном настроении и открывающий душу модели. Кацуки всю жизнь думал, что с ним слишком ярким, слишком громким, шумным и взрывающимся, как двести тонн тротила что-то не так. Смотря на Половинчатого, он осознал другое. Что-то не так было со всем миром, но точно не с ними. * Дилдо и бутылочка смазки так откровенно забытые на белоснежных простынях матраса вызывают чуть больше интереса, чем должны. Скомканное белье на углу и неловкая походка Двумордого привлекают чуть больше внимания, чем должны, задумчивый взгляд, скользящий далеко не по холсту тоже привлекают к себе внимания чуть больше, чем стоит. — Если это флирт, то он хуевый, — честно говорит Кацуки привычно стаскивая с себя майку. Мышцы ноют после ночной смены на стройке, рука побаливает после прогулки с собаками, пять часов нужно нестись в кофейню и, если, повезет заскочить на сраные курсы по управлению гневом. Так, для галочки. — А если я скажу, что мне нравится форма твоего черепа, я балдею с твоего исторического подбородка и хочу позвать сегодня на выставку, это зачтется за неплохой флирт? — невозмутимо убирая следы вчерашнего время препровождения интересуется Шото. — Все еще безбожно плохо, но лучше твоих стремных гляделок и соблазнения по-тодорокевки. * Он и сам не замечает, как открывается ему. Как позволяет зайти дальше, чем планировал. Как позволяет встретить себя с курсов и показать эту дерьмовую часть своей жизни. Как постепенно впускает красивого богемного мальчика в свое пространство и от этого не испытывает и малейшего дискомфорта. Это не значит, что периодически он не хочет съездить по этой физиономии кулаком и подпортить ее симметричным шраму фингалом. Это значит, что Двуликий чудила бесит его чуть меньше, чем остальные и привлекает своей отчужденностью от «нормального» общества. Он был хорошим слушателем, язвительным, когда надо, молчаливым, когда надо, понимающим и адекватным всегда. Было видно, что он чувствует все на несколько ином уровне и это восхищало. Кацуки наконец понимает, почему Серединка на половинку так тянулся к кисточкам, краскам, холсту и скипидару. Он был весь в этом. Он буквально состоял из этого. Из неаккуратных мазков краски на коже, из следа подушки на щеке, из дурацкого цветного сплита и скупой мимики. Он был весь во всем этом и при этом был настолько ярким, что это бросалось в глаза даже кому-то кто мало что смыслил в искусстве. Выставка дурацкая и длится до трех, и все там бесят кроме неплохого шампанского и Двумордого. И его работ. И все-таки… Ебучий Сарджент с его стилем и цветовой палитрой внесли слишком многое в творчество Тодороки. Кто Кацуки такой чтобы возникать на этот счет? * Он хоть убей не может вспомнить почему по итогу он ведет Шото в свою квартиру. Не помнит, как открывает ее, как соблюдает подобие приличия, предлагает чай и кофе, между делом кормит кошек, которые явно не против нового человека в их квартире. Мина с любопытством обнюхивает протянутую ладонь Тодороки, а Бомба трется о его ноги, словно знает без малого тысячу лет. Признали, чертовы паразитки. Так вот, Кацуки приводит Двумордого в свою квартиру и даже первые минут десять соблюдает всратую человеческую формальность. Для кого и зачем непонятно, потому что шмотки летят по разным углам слишком быстро. Да и на койку прекрасного Половинчатого богемного мальчика Бакуго опрокидывает быстрее, чем тот успевает сказать «нет» на предложение чая и кофе. — Может утром, — прерывисто выдыхает он. Он тугой, узкий и жаркий. Словно бы не растягивал себя вчера для дурацкой силиконовой игрушки. Он слишком отзывчивый, но тихий. Ничего кроме негромких сбивчивых вздохов и шумного дыхания. Он вьется, сжимается, толкается тазом навстречу горячим пальцам и упирается пятками в неудобный жесткий матрас. — Надо было ехать ко мне. — Может быть утром, — передразнивая предыдущий ответ, откликается насмешливо Кацуки и задевает внутри Тодороки заветную точку. У него красивые бедра, дрожащие колени и слишком бледная кожа, сквозь которую даже сейчас в неясном свете прекрасные голубые вены. Кацуки целует выступающие косточки позвонков, прижимается губами к родинке на пояснице и кусает за правую ягодицу. Потому что… а почему бы собственно и да. Тодороки лишь дышит громче и комкает в длинных пальцах ткань подушки и идеально хорошо принимает член Бакуго. Будто бы черт возьми был создан для этого. Будто бы они оба были идеально созданы друг для друга. Не то чтобы Кацуки верил в подобную херь, но… Рядом с Шото поверить хотелось во все что угодно. * Бакуго чувствует, что еще немного и его задница точно станет каменной. Нога ещё затекла, поза, которая изначально казалась удобной, превращается в девятый круг ада… Плечи мерзнут. В животе урчит. — Хочешь перерыв? — выглядвая из-за мольберта интересуется Думордый. На щеке у него красуется мазок алой краски. — Горячего вина со специями? — Вино в 10 утра? Не мне осуждать тебя, Двуликий айсберг, но звучит как первый звоночек к алкоголизму. Губы Серединки на половинку дергаются в намеке эту сраную таинственную улыбку Моно Лизы. — Мой отец говорит так же, — снова пропадая за широким мольбертом еле слышно отвечает Шото. — И мои шансы стать разочарованием года увеличиваются в геометрической прогрессии. — А есть другие претенденты на это звание в твоей семье? — Кацуки зябко ведет плечами. Задумчиво молчание начинает выводить из себя ровно так же, как и затекшая нога. — Думаю в рейтинге отца, я сейчас занимаю почетное второе место. Бакуго еле сдерживает рвущийся наружу смешок и с удивлением ловит себя на том, что зарождающееся в груди злоба уступает по всем параметрам тихому ехидному глупому хихиканью. — И из скольки мест этот рейтинг? — Четыре. Сестра на четвёртом, потому что… Она девушка, до сих пор не вышла замуж и не пошла в политику, как хотел отец или в спорт, как завещала мать. Средний брат на третьем месте, устраивает скандалы, не пошел в политику, работает медбратом хрен знает где и только позорит фамилию. Я на втором, потому что я свободолюбивый богемный хам, как ты удачно выразился. Ну и на первом, мой старший брат… Бьет татуировки и чужие лица, имеет море штрафов за превышение скорости, периодически шатается в непонятных местах и… В этом году он соблазнил лучшего батиного сотрудника. Глупое хихиканье перерастает в откровенный хохот, потому что… подумать только, сенатор Тодороки настолько проебался со всеми своими детьми, а это надо умудриться. — Скажи за семейным ужином, что у твоего парня судимость, а еще ты спишь со своей моделью. Ставлю сто йен, на то, что в рейтинге на первое место ты с этими факторами поднимешься быстрее. Негромкий язвительный смешок Шото, оповещает лишь о том, что идея пришлась ему по вкусу. * Кухня, которая до этого была не самой приспособленной для готовки неожиданно оказалась удобной, ровно, как и ванная посреди лофта. Плита была исправна, духовой шкаф радовал наличием конвекции, да и в целом кухонная зона была настолько уютной, что ее не хотелось покидать. — Твой шпатель идеален, для выравнивания крема. — Эта штука зовется мастихином, — деликатно поправляет его Шото и лениво переворачивается набок на матрасе, наблюдая за работой Кацуки. Хренов Двуликий ублюдок выглядит, как король этой жизни, которому не нужно вечно куда-то спешить, искать средства себе на проживание, оплачивать курсы по сдерживанию гнева и носиться на тридцать три подработки чтобы выплатить долг еблану, которому он разбил нос. Шото встает с кровати, тогда когда Бакуго готов был упасть мордой в подушку. Он ведет богемный образ жизни, у него нет чёткого режима. Но у него есть студия, где своеобразный порядок состоящий из миллиона хаоса, его картины и пять выставок на неделе. Со своим небольшим загоном из вагона и маленькой тележки из детской травмы он выглядел вполне, до зубного скрежета, счастливым. И Кацуки не понимает до сих пор, раздражает ли его это или наоборот восхищает. Он не знает хочет ли ударить по красивой смазливой роже, которую даже шрам от ожога не портит или же хочет втрахивать красивого придурка в это матрас на котором он развалился. Бакуго вздыхает и продолжает выравнивать торт штукой, которую Тодороки обозвал мастихином. — Почему готовка, Кацуки? «Потому что она успокаивает. Потому что она упрощает. Потому что она понятна. Потому что… " — А я ебу? — раздраженно откликается Бакуго. — Почему живопись, Двумордый? Это был равносильный ответ на заданный вопрос. * Он выглядит… живым. Насмешливым. Немного злым. Настоящим. Кацуки даже на секунду думает, что смотрит в зеркало. Двумордый ублюдок настолько точно и живо передал все что можно и нельзя, что Бакуго был уверен, что еще пара секунд и его двойник на холсте заговорит. Обольет матом все это сборище псевдо ценителей искусства, закинет Серединку на половинку на плечи и утащит в свое логово. Бакуго Кацуки на холсте говорил слишком многое. Напряженные руки, красивые стопы, насмешливый наклон головы и огонь в глазах. Точно — зеркало. Даже зеркало точнее не передаст и никакой снимок не уловит. Двумордый вложил в картину всего себя и немного больше. И это цепляло. Цеплял же точно так же портрет Конского хвоста, цепляли ли другие портреты так же? Бакуго не знал, но видел слишком многое в знакомых привычных мазках и цветовой палитре. — Ты им нравишься, — шепчет на ухо Шото обнимая его со спины. Какая разница нравлюсь ли я им, если настолько сильно нравлюсь тебе? А ты нравишься мне. И даже больше, чем просто нравишься. — Ебучий любитель Сарджента. — Знал, что ты оценишь, — Тодороки трется носом о шею Кацуки и продолжает буквально виснуть на нем, пока толпа напыщенных богемных ублюдков обсуждают новую картину. Пока они обсуждают, Кацуки созерцает самое необычное признание в любви, которое только ему доводилось видеть.