Не отступлю

Мертвец. Его давно раздавили, оставили вроде-бы относительно живое тело, но душу забрали, убив человека, которым он когда-то был. А может и не был. Шэнь Цинцю плевал на всё условно человеческое, не воспринимая его. Он монстр? Возможно. Лично ему уже давно плевать. Он мёртв, но ему приносят еду и воду, которую насильно запихивают в глотку. Правда, он всё равно давно не чувствует вкуса. У него нет рук и ног и, возможно, души, по утверждению этого зверёныша, Ло Бинхэ. Не смотря на то, в каком состоянии он находится, знать, что этот идиот всё равно не будет счастлив, приносило ему небольшое удовольствие. У него не осталось ничего, кроме гордости. Он давно плевал на всё остальное, но отступить — ни за что. Он не поддастся, даже не смотря на то, как ему опостылело жить. У Шэнь Цинцю не осталось ничего — никого? — ради чего ещё можно было бы существовать дальше, кроме всё той же гордости, заставляющей поднимать измождённое лицо и с прежней ненавистью шипеть сквозь зубы ругательства, заставляя этого Повелителя Демонов, грёбаного полукровку, хотеть отрезать ему язык. Почему Ло Бинхэ этого до сих пор не сделал, Шэнь Цинцю не знал. И не хотел. Иногда его мучали воспоминания — не про зверёныша, нет. Его прошлое. Давно минувшие дни и тот мальчик, который похоронен под огромным слоем пыли. Шэнь Цзю. Он ненавидел своё прошлое, как ненавидел и своего бывшего мучителя. Цю Цзяньло, тот мерзкий ублюдок, которого он прирезал своими руками, и ни капли об этом не жалел. Разве что чуть-чуть сдавливало горло, когда он видел Цю Хайтан — женщина любила своего брата, не зная, какой мразью тот был. А Шэнь Цинцю был, чёрт бы его побрал, горд. И конечно, он промолчал. Упрямство заставляло его жить, хотя хотелось сдохнуть. Его жалили воспоминания о смерти Юэ Цинъюаня. Не сильно, но горький привкус на языке всё равно оставался. Он не простил его, и никогда не простит. Но некоторые осколки его души иногда сжимались, понимая, что тот погиб из-за него. Ну и поделом. — Ах, Учитель, ты соскучился по мне? — жуткий оскал, призваный напугать, не вызвал ничего, кроме застарелого раздражения. Ло Бинхэ никогда по-настоящему его не заботил. Он был чем-то вроде мухи, жужжащей на фоне. Цинцю завидовал ему, злился на него, возможно ненавидел. Но мальчишка всё ещё оставался той мухой, на которой иногда было приятно сбросить напряжение. Он знал, что он отвратителен. Но ему было наплевать. Он не собирался строить из себя кого-то, кем не являлся, в угоду своей жизни. Ни за что. Чёртова гордость. Слова на мальчишку сегодня тратить не хотелось, поэтому он промолчал, демонстративно закатывая глаза. Ну и что, что он беспомощный калека, он всё ещё может злить эту «муху». Ло Бинхэ скривился, с ненавистью во взгляде процедив: — Значит, Учитель всё ещё упрямится… Ну ничего, этот ученик знает, что делать… А потом началась пытка. Кровяные паразиты Бинхэ скручивали внутренности, сжигали их, тупой болью сдавливали горло, заставляя задыхаться. Вновь открывали старые раны, заставляя застонать сквозь зубы. Когда горло отпустило, его вырвало тёмной кровью, и он безучастно уставился на неё, понимая, что он ещё жив. Иногда хотелось плюнуть на своё упрямство и заорать бешеной сукой, потому что больнобольнобольно! Но Шэнь Цинцю упрямо сжимал зубы, молча снося все пытки. Хотелось правда плюнуть на свою гордость и сказать, чтобы Бинхэ уже убил его, чёрт тебя дери! Но его останавливало осознание, что тот не исполнит его желания. Расстаться с любимой игрушкой? Увольте. Из-за чего у Цинцю просыпалась злость. Эта грёбаная муха зарвалась! Жаль только, что он не мог ничего сделать… — Почему же Учитель молчит? Ему не нравится? Неужели Учителю ещё не надоело? — Бинхэ мстительно прищурил глаза, возвращая на свою убогую рожу ухмылку. А Шэнь Цинцю выплюнул очередной сгусток крови в сторону, криво улыбаясь: — Этому Учителю никогда не надоест смотреть на твои страдания, зверёныш. Ты никогда не будешь счастлив, помни это! Ухмылка стирается, а в глазах у демона пляшет огонь, сметающий всё. Пытки начинаются вновь, на этот раз мальчишка не сдерживается, используя и физическое насилие. Да вот только Шэнь Цинцю уже всё равно. Его давно уже раздавили, разорвали, растоптали. Он безумно смеётся, заставляя лицо уже озверевшего ученика потемнеть ещё больше, а глаза вспыхнуть ярко-алым. Сколько проходит времени, он не знает. В конце концов даже боль уходит на задний план, и лишь надтреснутые губы шепчут: — Не… Сдамся… Не… Отступлю… А Бинхэ чувствует, как эти хриплые слова вонзаются в него, словно осколки стекла в мягкую плоть. Сколько он потратил времени, чтобы сломить эту мразь, испоганившую ему жизнь, и всё без толку. Он всё ещё несчастен. В конечном итоге Ло Бинхэ опять уходит, отворачиваясь от учителя. А Цинцю растягивает сухие, лопнувшие губы, покрытые коркой засохшей крови, в жуткой, озлоблённо-счастливой ухмылке и безумно смеётся, глядя ученику в спину. И шепчет, чувствуя, как плывёт всё вокруг: — Не отступлю. Чёртова гордость.