bury a friend / могила другу

Василий опоздал. Это стало одним из самых больших его страхов после того, как он не смог вовремя попасть на поезд. Причиной этому стала простреленная нога (очередная потеря, очередная демонстрация прекрасного навыка стрельбы японского снайпера), и к тому моменту, пока Василий кое-как смог подлечить её и найти потерявшуюся в местности лошадь, ему ничего не оставалось, кроме как следовать по железнодорожным путям в надежде добраться до Огаты. Он находит его, но не в таком виде, каком хотел бы. Василий видит тела японских солдат, беспорядочно расположенных по всей дороге, будто их силой вытолкнули из поезда. Он не задерживается в поиске выживших, — смысла особого не было, и, если честно, — это его не особо волновало. Сердце Василия останавливается на одно мгновение, когда он видит знакомый плащ в нескольких метрах от себя, валяющийся в густой траве. Если бы он двигался быстрее — и не заметил бы даже, ткань казалась просто белым пятном средь густой травы. Свежая кровь, портящая идеальную белизну снайперского плаща, выглядела как-то неправильно и даже неприлично. Василий резко соскакивает с лошади и с трудом, пробиваясь сквозь заросли, спешит. Спешит, чтобы увидеть всё самому — лично запечатлеть трагичный исход Огаты. Исход, который должен был быть совершён лично руками Василия. Их противостояние теперь навсегда останется за победой японского снайпера, и мужчине остаётся только с этим смириться. Как и у солдат из поезда, падение сказалось и на его теле — правая нога Огаты была согнута под неправильным углом, явно сломанная в нескольких местах, царапины и ссадины расположены на коже по всему телу. Некоторые из них не кровоточили — значит были поставлены уже после смерти. Правая рука вцепилась в винтовку 38 типа на груди, держа её за конец ствола, направленного на самого владельца. Достаточно нетипичное положение для снайпера. На лице Огаты застыла жуткая широкая улыбка, измазанная кровью из носа и того места, что раньше было его левым глазом. (что, умер счастливым, и не от моей руки?) Василий падает на колени перед телом, пытаясь осознать и проанализировать всю ситуацию в целом. Роковой выстрел был сделан в глазницу, так что определить место входного ранения не составило труда. На коже лба были впечатаны черные пятна от пороха, значит стреляли на близком расстоянии. Возможно, дуло винтовки даже коснулось его роговицы в момент стрельбы. Подняв голову снайпера, Василий не ожидал увидеть ещё что-то, кроме разрушенной черепной коробки в результате сквозного ранения. На земле, словно рой червей, были распластаны куски серого вещества. То, что раньше было идеальной стратегической машиной для убийств, во всем его превосходившей, теперь просто бездыханное тело, которое скоро начнет гнить под воздействием солнца. Все вышеперечисленное говорило о том, что это «убийство» было совершенно по воле самого Огаты. Василий без затруднений забирает из хватки снайпера винтовку 38 типа. Ему никогда не приходилось держать подобное ружье в руках, и мужчина сам для себя подмечает приятное ощущение ружья на коже. За ним тщательно следили — Василий уверен, что если откроет поясную сумку Огаты, то обнаружит все средства для чистки винтовки в полностью рабочем состоянии. Он знает это, потому что его принадлежности расположены также, Василию немного приятна мысль о том, что они с Огатой похожи. Были. С Огатой были. (Как ты посмел умереть, это я должен был убить тебя) Пустота, пожирающая Василия изнутри, ему чужда. Здесь больше ничего не осталось для него — ни в этой стране, ни на родной земле. Он смог пережить смертельное ранение, дезертировал из армии и оставил все позади только ради погони за мужчиной, в чьих руках, казалось, была его судьба. Их последняя встреча, произошедшая совсем недавно в лесу, ощущалась лишь как лёгкая закуска — как прелюдия к тому, что должно было быть судьбоносным моментом в обеих их жизнях. Пустой взгляд фальшивого глаза Огаты обращен в небо. Василий был огорчён известием о том, что спустя несколько дней после их первой дуэли, маленькая девочка из неизвестного ему племени и японский солдат с множеством шрамов лишили Огату глаза. Его охватила злоба, ведь теперь японский снайпер был не в лучшем своём виде для их будущего реванша. Но страхи эти были сразу развеяны, как только Василий встретил его вновь и сразу же понял, что потеря одного глаза никак не повлияла на навыки стрельбы. По крайней мере, на навыки снайпера уж точно. Осталось только решить, как ему поступать дальше. Нога болела, но кровотечение остановилось — Василий разберётся с этим как-нибудь позже. Его снаряжение в полном составе, боеприпасы и лошадь при себе. Характер у неё немного своенравный, но Василий всегда был хорош в обращении с лошадьми — стоило их вывести из поля боя, как они становились спокойными и покладистыми. Погони за ним нет, а все, кто знал о его существовании или мертвы, или совсем, совсем далеко. Возможно, пойдя на север, он засядет где-нибудь в Сахалине. По крайней мере, там он найдет людей, разговаривающих на родном, понятном ему языке. На данный момент это самый перспективный вариант для мужчины. Но перед тем, как покинуть это чужеродное для него место, Василию осталось сделать последнее дело. *** Он находит лопату в куче мертвых солдат и направляется к ближайшему лесу. Вес двух мужчин значительно замедляет лошадь, поэтому дорога занимает гораздо больше времени. Завернув Огату в его собственный плащ, Василий хорошо постарался, чтобы из черепа снайпера не выпало то, что при жизни являлось мозгом. Он аккуратно закрыл стеклянный глаз и, если не обращать внимание на кровавую кашу вместо левого глаза, можно подумать, что Огата просто задремал, а остывшая улыбка на лице придавала его виду даже некую беззаботность. (Вспомнил ты хоть раз меня перед тем, как решить умереть?) Теперь, Василию остается только ходить всю оставшуюся жизнь с этим бременем, горьким чувством неудовлетворенности, — украденной возможностью хоть какого либо близкого контакта с другим мужчиной. Он искренне надеется, что Огата умер счастливым с мыслью, что смог его переиграть уже не в первый раз. В лесу тихо и умиротворенно, — подходящее место для захоронения. Василий находит высокое дерево, похожее на одно из тех, на которые он забирался для засады и наблюдения за врагом, и кладет завернутое тело Огаты на землю около корней. Пусть нога и болела, но Василий потратил все оставшиеся силы на вскапывание ямы, которая вскоре станет могилой для японского снайпера. Лошадь где-то неподалеку жевала траву. Копать могилу с раненой ногой — занятие не из легких, поэтому мужчина заканчивает только к ночи. Хоронить придётся на рассвете, что и к лучшему. Это ему напомнило войну, когда они хоронили своих товарищей под покровом ночи. Но это была их личная война, — она заслуживала лучшего конца под рассветным солнцем. Подобрав ближайшие веточки и все, что может пойти в огонь, мужчина разводит небольшой костер рядом с завернутым в белый плащ телом и (пока что) пустой могилкой. Он усаживается у ствола дерева и достаёт остатки еды из своих запасов. В своей родной деревне Василию часто приходилось бывать на похоронах. Проведённых по всем правилам, а не торопливых попытках избавиться от тела, которые ему приходилось видеть на войне. Еще будучи юным мальчиком и не зная, насколько жестокой может быть смерть, он наблюдал за тем, как его мать умывала тело дедушки перед тем, как одеть в чистую одежду и положить на стол. Одиноко — дежурить вот так в полной темноте, но учитывая обстоятельства, лучше так, чем никак. Мужчина слегка стягивает плащ с лица Огаты и внимательно его рассматривает. Окоченевшее и бледное, как лист бумаги, оно было все в крови и кусках застывшей плоти, а к краям подступали фиолетовые следы трупных пятен. Василий достает бутыль с водой и тряпку, обмачивает её и пытается обтереть лицо японского снайпера как можно лучше. Воды не хватит для всего тела и под рукой нет чистой одежды, поэтому Василию приходится усердно промывать только лицо, шею и руки. Он пытается зачесать волосы мужчины своими пальцами, пытается не думать о том, что возможно, в более удачном стечении обстоятельств, грязные пряди ощущались бы совсем иначе. Он действительно пришел слишком поздно. Теперь, спустя несколько часов, Огату невозможно перепутать с уснувшим человеком. Кожа была вся в трупных пятнах и будто покрытая воском, иссыхала у кости. Наверное, Василию стоило бы побеспокоиться его мыслей о том, что даже в таком виде он находит Огату невероятно красивым. Это его последняя возможность запечатлеть всю красоту японского снайпера. Василий быстро достает из сумки карандаш с альбомом и пытается найти хороший угол, с которого свет от пламени не сделает лицо Огаты еще более жутким. Быстро встает, находит больше веток и различного мусора для того, чтобы сделать огонь ярче, больше. Довольный освещением Василий приступает за последний портрет снайпера. Он рисует Огату под разными углами, пытаясь охватить его всего со всех ракурсов, тратя лист за листом. Делает линии острее и медленными шагами достигает того, что, возможно, могло бы показать все те безымянные чувства, накрывшие его с головой и застрявшие где-то в глубине горла. Останавливается Василий только спустя несколько часов, без бумаги и с больной от непрерывного рисования рукой. Огонь медленно угасает. Мужчина сворачивается клубком у бездыханного тела. Это их первая и последняя ночь вместе. *** Огата кажется таким маленьком в лучах солнца, словно ребенок завернутый в одеялко. Солнце встает на востоке, и единственными гостями этих импровизированных похорон становятся только Василий, лошадь и тишина. Мужчина вспоминает, что на похоронах происходят отпевания молитв и псалмов. Он никогда не учил их наизусть, — не верил в «божественные силы», а только в то, что можно было увидеть собственными глазами и потрогать собственными руками. Да и к тому же, как однажды ему сказали, у японцев и русских разные боги и разные заповеди. Огата не нуждался бы — или не хотел бы — отпеваний, таким как он и Василию с самого начала протоптана дорога в ад. Но и у японцев наверняка есть свое подобие ада. Он бурчит какое-то подобие молитвы, которую ему когда-то наказала учить бабушка, чтобы тот мог пропеть на похоронах хоть что-то. Но Огата украл у него собственные слова, прострелив челюсть и сократив годы жизни, пусть раны и кое-как зажили, но говорить Василий уже никогда не сможет. Поэтому Василий произносит, — пытается произнести, — псалму, но выходит неразборчиво и невнятно. Он не отрывает взгляд с закрытого глаза японского снайпера. Медленно встает на колени и нежно целует его холодный лоб, целует холодные руки, скрещенные на груди. Это было их прощание. Он накрывает плащом, словно саваном, лицо Огаты и, перед тем как одуматься, быстро просовывает руку под ткань и вытаскивает стеклянный глаз у него из глазницы. Возможно, это грешно — забирать что-то у трупа. Но все же, именно этот глаз должен был принадлежать Василию взамен на челюсть. В любом случае, он является законным владельцем, так что это не особо и имеет какой-либо смысл. Василий кладет немного склизкий глаз в подсумок, встает и опускает тело Огаты в его последнее пристанище. *** Готовясь отправиться на север, Василий садится на лошадь и смотрит назад. Утреннее солнце светит с правой стороны и, издалека, можно увидеть импровизированное надгробие Огаты — его винтовку 38 типа, воткнутую прямо в землю, полностью заряженную и сияющую на солнце. Это последнее, что Василий видит от японского снайпера.