Благословленные магией

У студентов Рейвенкло всегда были проблемы с романтикой и сексуальными взаимоотношениями. Спустя годик-два каждый новичок узнавал об этом. Первоисточниками же чужих знаний становились рейвенкловцы, решившие выйти за пределы факультета, чтобы найти кого-то подходящего. Рон пересказывал такие истории с длинными конструкциями из «Джорджу сказал Дин, которому сказала Парвати, которой рассказали…» и так далее. Но Гарри слушал его с небольшим подозрением, потому что, ну. Когда Рону вот так что-то говорили, его точке зрения не оставалось места для маневра. Гарри было пятнадцать, и он общался с Гермионой Грейнджер с Рейвенкло. — Какая чушь! — заявила она на пересказ истории Рона. Рон был еще за завтраком мягко оповещен, что все это, конечно, хорошо, но Гарри спросит у Гермионы. Рон не был против. — Ты же понимаешь, что это чушь, Гарри? Ты бы не пришел это рассказать в противном случае. — Она посмотрела на него очень пристально. Гарри смутился, но кивнул. — Мы все очень разные, — смягчилась Гермиона. — Это правда, что Рейвенкло странно ведут себя с другими факультетами, но мне думается, это из-за внутреннего менталитета. И потому что нам не нужно задавать друг другу некоторые вопросы, которые уж точно задаст неуемный гриффиндорец. — «Что ты читаешь?» — рассмеялся Гарри. — «Ничего не понял, но очень интересно», — подтвердила Гермиона. Отложила толстый учебник на выступающий над землей корень дерева, взглянула на друга доверительно. — Почему ты вдруг заинтересовался делами ребят с нашего факультета? Она не спрашивала: «Тебе кто-то нравится?» — потому что Гарри в этом отношении был больше Рейвенкло, чем гриффиндорцем. Он был любопытным. Любопытство сгубило кошку. Гарри повел плечами. — В Рейвенкло есть двое… — он замялся, но продолжил под ободряющим взглядом Гермионы, — партнеров, кажется, так будет правильно. Они часто приваливаются друг к другу, где бы ни были, говорят о чем-то, не замечая окружающих. — И палочками бездумно рисуют созвездия в воздухе? — тепло продолжила Гермиона. Гарри кивнул, радостный, что Гермиона закончила за него. Она улыбнулась. — Анхель и Татьяна. Они… чудесные. Все видят их чувства. Гарри кивнул. — Тебе кажется, они ведут себя чудно? — поинтересовалась Гермиона. В ее голосе был незатемненный, такой истинно рейвенкловский интерес, любопытство, жажда новых знаний. Гарри задумчиво покачал головой. — Они честные. Я восхищен, — признался он. Гермиона снова улыбнулась. — Что ты о них думаешь? — Они как единое целое, — начал говорить Гарри. Начал — и не мог остановиться, — я ни разу не видел, чтобы они не держались за руки, не соприкасались ими, не стояли так близко, что сейчас, кажется, вот-вот столкнутся, один слишком широкий шаг. Когда они говорят друг с другом, кажется, что весь остальной мир исчезает. Они говорят странные вещи, отстраненные, но это не мешает им понимать друг друга. Они… Их руки… Палочки, когда они выводят узоры в воздухе… Их магия… — А вот про магию потише. — Гермиона выставила указательный палец прямо перед его носом, останавливая поток полузадушенных восторгов. Напомнила, убирая руку: — Мы говорили, что это одна из уникальных твоих черт. Ты очень чувствителен. Гарри, вновь смутившись, покраснев, кивнул, отворачивая голову, наклоняя ее вниз и немного в сторону. Но снова вернулся взглядом к Гермионе, ожидая ее выводов. — Они очень любят друг друга, — ответила она на его невысказанный вопрос, — я думаю, не представляют себя иначе. У Анха трудные отношения с семьей, у Тани, — сокращение показалось мягким, домашним, таким уютным. Гарри чуть не зашипел на змеином от удовольствия. Ему так невероятно импонировали даже платонические отношения внутри круга самых колоритных рейвенкловцев. Гермиона ненадолго замолчала, пережидая волну восторга друга с улыбкой на губах, — у Тани, — повторила она для него, — семьи нет совсем. Она из маггловского детского дома. Анх говорил, они знакомы с детства, еще до Хогвартса. — Вот как? — с интересом подался вперед Гарри. — Не могу сказать, что это неожиданно. — Они как будто перманентно читают мысли друг друга, — согласилась Гермиона, — те, кто знает их, скорее удивились бы, что они не кровные родственники. — Гермиона помолчала, прежде чем придвинуться к Гарри и тихо, совсем тихо прошептать: — Говорят, магия благословила их. Гарри кивнул — со внезапной уверенностью, всеобъемлющим пониманием на лице. — Я чувствую, — ответил он одними губами. Анхель и Татьяна — Таня для своих, для друзей — дополняли друг друга. Гарри было всего пятнадцать, а он уже чувствовал это: как ветер обязательно касается одной рукой их обоих, как пламя отдает им строго одного на двоих своего ребенка, как капли воды, скатывающиеся по их мантиям на землю, смешиваются между собой. Даже Гарри чувствовал, маленький, шебутной еще, глупый и наивный сын магии. Как не могла почувствовать она, его мать? Та, кого Анхель и Татьяна каждый день призывают свидетельницей их чувств. Их совместных чудес. — Мы, конечно, все разные, — сказал он тихо, отвлекаясь на поднятые ветром осенние листья, — но я искренне желаю всем хоть раз в жизни раствориться в ком-то так же, как они растворяются друг в друге. — Словно никого в мире больше нет, — согласилась Гермиона. Они замолчали. Больше слов не требовалось. Магия понимала, что сегодня ее младший сын немножечко повзрослел. Ее ребенок, много настрадавшийся в другом мире, здесь почти с нуля познавал эмоциональную привязанность. Не зависимость. Не созависимость. Нечто другое. Она мягко поддерживала его в этом. Пусть играет. Теперь ему некуда торопиться. Пусть растет неспешно. Пусть.