телефонная будка

      скарамучча не знал, как давно вернулся в свой родной мир. не знал и не хотел знать. не хотел считать количество дней - а может… месяцев? или даже лет… - прошедших с разлуки с прекрасным ехо, городом снов и цветных каменных мостовых.       городом его сладких грёз наяву.       он помнил.       в ехо никогда не было слишком холодно или слишком жарко. все одевались в свободные, как и люди, лоохи. ходили по трактирам, наедаясь вкусной едой, привычной или заморской, такой странной-пристранной. не придавали значения предрассудкам его старой родины, ведь люди так или иначе равны. жили одним днём и вовсе не боялись смерти.       ну как не боялись.       они были привычны к смертям и проклятиям. всё это стало частью их мира. такого родного и настоящего, что иногда пробивало на слёзы.       скарамучча любил ехо, каждый камушек его разноцветных мостовых.       и скарамучча любил итэра. взбалмашное дневное лицо «па-а-а-ачтейнешей» начальницы.       но итэра (с его извечными шуточками и подколками, яркими лоохи и шелковистыми пшеничными волосами, мягкими улыбками и абсолютно наглыми усаживаниями на стол, когда его смена уже давно пройдёт и наступит полночь, но он будет сидеть с кружкой остывшей камры с гвоздикой и разговаривать со скарамуччей, больше молчащим) нет рядом уже долгое время (он не хочет знать, сколько).       как и скарамуччи, к слову.       без ехо и малого сыскного войска, «смерти», в чёрном балохоне, не будет. а значит и скарамуччи не будет тоже. ведь это всё он.       и как бы он не врал себе, ему не хватает лёгких подколов моны, стоящей в дверном проёме кабинета яэ мико, по самой «па-а-а-ачтенейшей» начальнице. по угрюмому дилюку, благосклонному к нему, чжун ли и даже по забавному пареньку беннету, заседающему у буривухов.       покинув ехо, скарамучча терял себя, а потом и вовсе терялся.       в какой-то момент, он заходил в прелестную пекарню в париже (как же ему было поебать на неё), а выходил на холодных дорогах шотландии.       и сейчас вышло так же. случайно. он не хотел, но, кажется, ноги знали лучше, что ему нужно.       он помнил, как сидел за столиком какого-то кафе. он не помнил, что это за город или даже страна. но выйдя, вокруг была лишь помёрзжая и покрывшаяся изморозью зелёная трава. небо светло-синее. не понять, сейчас ранние сумерки или туманное утро.       но холодный мартовский ветер дует со спины, и слегка отросшие волосы лезут в лицо. усталые мешки под глазами показывают прорезь тёмных аметистовых омутов. погасших, но теплющихся жаром огня, как угольки потухшего костра, готовые разгореться от правильного дуновения.       кружка крепкого кофе, выпитого (вроде) пару минут назад канула в лету.       ни заряда бодрости, ни остаточной терпкой сладости на языке.       ни-че-го.       полы расстёгнутой куртки колышет до жути знакомый ветер.       слегка соленый ветер хурона, текущего через весь ехо.       он, в отличие от здешних порывов воздуха, дул в лицо, освежая усталую голову нужной прохладой.       скарамучча открывает глаза шире, видя красную телефонную будку. в ней мигают лампочки, и трещит заржавевший металл, но милый сердцу ветер дует оттуда.       так почему бы не зайти?       он не знает как, а главное, почему, но зайдя, чувствует себя лучше. как окунуться в тёплую ванну, после долгой дороги в поезде. как вернуться домой, после нескончаемой поездки куда-то.       скарамучча начинает размеренно дышать и вдруг решает, что самое время для самых дурных шуток из его репертуара.       (может, виновато некое отчаяние?)       «привет, дневная задница, думаю, давно не слышались. как дела?»       он чувствует, как на другом конце его зова, у человека замирает сердце.       тёмные аметистовые глаза загораются от правильного дуновения, разжигая внутри целый пожар.        его услышали, а остальное — не важно.