Теплота

Аято едва может разогнуть спину после тяжёлого рабочего дня. Работа с документами медленно убивает его организм: глаза по несколько часов кряду находятся в напряжении, потому что приходится обрабатывать текст в больших объемах, а запястья, шея и поясница затекают. Стоит только выйти из-за письменного стола – в глазах темнеет на несколько секунд, и мужчина не двигается с места, пока не начинает нормально видеть и ориентироваться в пространстве. Однажды Аяка увидела его в один из таких моментов. Тогда Аято сделал вид, что с ним все в порядке, вслепую пошёл вперёд и сбил несколько папок с важными бумагами с полки под тихий смех сестры. Погода сегодня не на его стороне. Весь день стояла невыносимая жара, от которой его тело вспотело так, что на одежде остались мокрые пятна, а ведь он едва ли двинулся с места за то время, что провёл в кабинете. Под вечер стало прохладнее и темнее, поэтому света из окна перестало хватать для работы. Как только в голове Аято проскочила мысль о том, что стоило бы зажечь лампу, в дверь кабинета раздался стук, а затем в комнату заглянул зелёный листочек. За листочком медленно появились ушки, глаза, а после и вовсе вся "голова" мудзины. Аято прищуривается, откладывая перо в сторону. Из-под шкурки мудзины выглядывает настоящая человеческая девочка. Она хлопает своими ресницами, а большие проницательные глаза смотрят прямо на мужчину. Наконец, она показывает, что принесла с собой – демонстрирует большую лампу со стеклянной колбой. — Папа сказал... Сказал... — крошка зевает, широко открывая рот без одного зуба, — Что пора зажигать свет. — Саю! — раздаётся крик из коридора. Девочка рассеянно оборачивается, и в открытую дверь входит Тома, поправляя свою повязку на лбу. — Ох, вот ты где. — Добрый вечер, — мягко улыбается Камисато. — Добрый. Тома подхватывает Саю на руки, отчего она тихо ойкает, придерживает её под бёдрами, усадив на свой локоть, и за талию. Мужчина подносит её к столу. Малышка со всей осторожностью ставит лампу на край и придвигает ближе к Аято, а Тома опускает руку и убеждается в том, что Саю смотрит. Девочка затаила дыхание, дожидаясь исполнения своего любимого фокуса. Тома щёлкает пальцами пару раз, выпуская яркие искры, и фитилёк в лампе загорается. Он чуть опускает Саю, чтобы она помогла раздуть огонь, и улыбается вместе с дочерью. — Сколько бы раз я это ни делал, она все равно радуется, как впервые. — Ребёнок, что с неё взять, — отвечает Аято, наблюдая за тем, как Саю следит за дрожащим языком пламени. — Мы с Саю приготовили ужин. Пора подкрепиться, оставь работу. На голодный желудок плохо соображается. Аято не может поспорить с Томой. Он медленно поднимается со своего места, хрустя суставами, и выходит из комнаты вместе со своими любимыми. За столом мужчин уже ждёт Аяка, разливающая горячий чай по кружкам. Тома усаживает Саю на местечко рядом с ней, а сам усаживается напротив, рядом с Аято. Девушка расправляет ладонями подол пышной юбки, пока устраивается поудобнее. Малышка, хоть и не в юбке, повторяет этот жест за ней, "расправляя" свои шорты. — Приятного аппетита, — произносят все члены семьи почти хором. Первым горячий суп пробует Аято, после к еде приступают остальные. Тома слабо улыбается, не спуская глаз с Саю: Аяка помогает ей правильно взять в руки палочки, чтобы она сама могла наложить себе в тарелку кусочки мяса, потому что заставить её поесть суп этим вечером невозможно. Этот ребёнок каждый день делает счастливым, достаточно только взглянуть на это очарование, чтобы улыбка с лица не сходила ещё долгое время. Саю действительно за короткое время стала всеобщей любимицей в комиссии Ясиро. Даже ледяные лица охранников озаряются теплом, когда рядом девочка занимается своими детскими делами, в основном подражанием взрослым. Она часто цитирует Тому, повторяя, как важно держать свою жизнь в порядке и заботиться о себе, дефилирует по каменным дорожкам, как Аяка, высоко поднимая подбородок, и рисует на использованных бумажках с чистой стороны, делая самое серьёзное в мире выражение лица, для полноты образа тыкает ручкой под губой, чтобы сделать родинку, как у папы Аято. Больше этого она любит только теряться, засыпая в укромном месте, чтобы у всех в имении Камисато седели волосы на головах и дёргались глаза. — Если я буду много кушать, я вырасту высокой? — спрашивает девочка, жуя онигири. — Обязательно, детка, — улыбается Тома. — Хей, мы забыли рассказать что-то папе. Ты не помнишь, что? Саю на несколько секунд задумывается, опуская на тарелку онигири, и вздёргивает брови. — Папа научил меня шить! — с восторгом выдаёт она и поднимает обе руки. Аято с любопытством просматривается к дочери, прожёвывая кусок курицы. — Вот, я здесь сама зашила. Днём, пока Саю играла во дворе, она каким-то неведомым никому образом зацепилась рукавом своей накидки за что-то, в результате в районе подмышки левой руки у неё оказалась большая дыра. Крошка чуть не расплакалась от досады, потому что порвала свой любимый костюм мудзины. Она сразу же поспешила поделиться печальной новостью с папой, и Тома, не долго думая, взял Саю за руку и повёл в дом, чтобы найти нитку с иголкой и зашить костюм. Он показал ей, как правильно соединять края дырки нитью так, чтобы не поранить пальцы. Малышка сосредоточенно наблюдала за работой, а после сама попросила иглу и долго-долго, но старательно, под надзором Томы зашивала оставшуюся часть дырки. — Моя умница, ты так хорошо постаралась, что я даже не вижу, где именно была дыра, — удивляется мужчина. — Вот здесь! — детка показывает пальцем на шов. — О, вот где. Как же ты так упала? Где это произошло? Саю начала с энтузиазмом рассказывать родителям, чем она занималась весь день. Все трое с любовью смотрят на ребёнка и внимают её рассказу, не смея перебить. Однако им приходится мягко попросить её замолчать, потому что из-за разговоров она забывает про еду и не может поесть. Аяка интересуется делами Аято, и тот с неохотой рассказывает о том, как обстоит ситуация в комиссии. Слово за слово, и вся семья теперь забывает про чай и десерт, продолжая активно общаться. Аято всем сердцем любит такие вечера, когда все, что по-настоящему имеет значение – это голоса его близких, не смолкающих ни на миг. Прямо сейчас его не волнуют ни уставшие глаза, ни мигрень, ни мысли о завтрашнем дне. Первой за столом засыпает Саю. После этого семья коллективно приходит к выводу о том, что ужин окончен. Пока Тома убирает грязную посуду со стола, Аято берёт на руки сопящую крошку-мудзину и уносит её в комнату. Её тяжёлая голова свисает вниз, поэтому он аккуратно придерживает её. Он толкает дверь плечом, заносит Саю внутрь и укладывает в мягкую постель. Аято снимает с неё костюм, складывает рядом с футоном, укрывает её одеялом и чмокает в лоб, шёпотом желая приятных снов. Пока он любуется своей милой спящей дочерью, поправляя ей светлую чёлку, он не замечает, как в дверной проёме оказывается Тома. — Аято, — зовёт шёпотом, отчего мужчина вздрагивает, — поднимайся, родной. Тебе тоже пора отдыхать. — Аяка уже легла? — спрашивает старший, поднимаясь на ноги. — Ещё нет. Я помыл посуду и убрал остатки еды, а она пошла умыть лицо. В доме правда душно, но под вечер появляется много насекомых, лучше не открывать окно. Аято выходит из детской вместе с Томой и закрывает за собой дверь. Они чуть не сталкиваются с Аякой, которая трёт сонно глаза, мечтая о своей постели. — Спокойной ночи, — произносит Аято, и сестрица улыбается, кивает головой. — И вам тоже. Ох, подожди, помоги мне распустить волосы, пожалуйста, — просит девушка, и старший не может отказаться ей в просьбе. Она поворачивается к нему спиной, и Камисато снимает украшение, подкрепляющее её тугой высокий хвост. В полутьме коридора слышится облегчённый вздох. — Спасибо большое. Как же голова болит, о, архонты. — Ложись спать, — ласково шепчет брат, массируя её голову, и чмокает в макушку. После этого юная госпожа клана забирает заколку, уходя в свою спальню, а Аято ведёт Тому за собой в собственные покои. Он заводит парня в спальню, и Тома снова щёлкает пальцами, чтобы зажечь лампу. Без освещения в комнате даже не раздеться толком. Парни снимают с себя одежду, зевая почти в унисон. Этот день утомил всех. — Я чертовски хочу спать. — Полностью солидарен, — поддерживает Аято. — Ты хотя бы не бегал за Саю по жаре... Опять, — усмешка. — Ты хотя бы не посадил своё зрение раньше старости, — тихо смеётся старший. — Ох, ладно, извини. Твоя работа тоже тяжела. Я бы не справился с твоей ношей, честно говоря. Ты очень много стараешься для нас всех. — А я бы не смог, как ты, держать в порядке целое имение и организовывать каждый завтрак, обед и ужин, — вздыхает, — твой труд бесценен. Аято плохо видит в слабом свете одной лишь лампы, но он уверен, что Тома сейчас улыбается, стоя к нему боком. — Спасибо, милый. Мужчины укладываются рядышком, накрываясь одним одеялом. От Аято пахнет чернилами, от Томы – острым соусом. Аято распускает свои светло-голубые волосы, и они волнами распадаются по всей подушке. Затем он тянет за резинку на голове Томы, чтобы дать отдохнуть и его золотистым, как колосья пшеницы, локонам. Младший в благодарность целует его прямо в родинку под губой. — Чёрт, мы не выключили свет... Аято прикрывает глаза, отставляет руку в сторону и направляет прямо в открытую лампу струйку воды. Комната мгновенно погружается в темноту с тихим шипением. — Ох. Спасибо. — Спокойной ночи, моё чудо, — шепот его похож на журчание горного ручья, — я тебя люблю. — Я люблю тебя тоже, — сонно шепчет Тома, улыбаясь.