Пара виноградных конфет

      В небольшой кладовой, прямо напротив кухни, хранилось множество в крайней степени бесполезных сокровищ на любой вкус и цвет. Ома нашëл одно из них.       — У тебя жопа так не слипнется? — Ирума брезгливо вздëрнула губу кверху, позабыв о своëм завтраке.       Ома улыбнулся так широко, как ему позволила застрявшая в зубах ириска.       — Завидуешь, что у тебя никогда не будет такой же фигурки как у меня, Ирума-чан?       — Да кому есть дело до твоей тощей задницы, — огрызнулась она, и начала продолжительную, никем не поддерживаемую тираду о своих куда более упругих и приятных формах.       Ома, не слушая еë даже в пол уха, пытался языком отлепить до противного липкую, приставучую массу от зубов.       За обедом Амами одëрнул его, будто Ома был неразумным ребëнком:       — Ты не слишком налегаешь на сладкое, Ома-кун?       Ома обиженно надул губы и громко зашмыгал носом.       — Мама всю жизнь запрещала мне кушать конфеты, а теперь меня ты мучить будешь? — захныкал он с набитым ирисками ртом. — Я же даже доел свой омлет, как хороший мальчик!       — Да, но в таком количестве…       — О! О! С другой стороны, у меня никогда не было папы! — Ома радостно запрыгал на месте. — Вот это да! Когда оформишь родительские права, папуль?       Амами, безошибочно уловив намëк не лезть не в своë дело, беспомощно развëл руками — поступай как знаешь.       За ужином Ома свернул фантик и прицелился им в Киибо, сидящего перед пустой — поставленной ему только из вежливости — тарелкой. Снаряд, успешно попав, отскочил от металлического плеча, и приземлился прямо в тарелку Момоты. Момота поднял на него не самый доброжелательный взгляд.       — Серьëзно? — он вытащил фантик из мятого картофеля и поднял его в воздух с таким оскорблëнным видом, будто зажал между пальцами таракана, а не кусок бумажки. — Сколько у тебя их ещë? Ты уже штук сорок за сегодня съел, это реально вредно.       — Разве ты не слышал, что одному — яд, другому — лекарство, Момота-чан? — с мудрым видом заявил Ома. — Да и какая разница? Меня в любой момент кто-нибудь пришибëт, а ты мне даже конфет поесть перед смертью не дашь?       Фантик, сдавленный в кулаке Момоты, жалобно зашелестел.       — Никто никого не убьëт, — отрезал он. Несколько близсидящих человек обернулось на них. — Наш единственный враг здесь — Монокума.       Сразу с нескольких сторон послышалось согласие разной степени энтузиазма. Ома сделал вид, что не видел как Сайхара и Акамацу обменялись тревожными взглядами.       — И ты уверен что все разделяют твоë мнение потому что?.. — невинно поинтересовался он. Ноздри Момоты гневно раздулись, будто перед ним потрясли красной тряпкой. Ома выудил из рукава ириску, и сунул еë собеседнику прямо под нос в примирительном жесте. — Да ладно, Момота-чан, я просто шучу. Вот, расслабься!       Удар ладони о ладонь так резок, что выбивает ириску из рук. Она пролетает через весь стол и скользит несколько метров по полу в гробовой тишине. Все головы повернулись к ним. Оттенок лица Момоты перетекает из гневно-алого цвета в смущëнно-бордовый. Он спрятал отмахнувшуюся от Омы руку под стол.       — Не смешно, — насупившись выдавил он, и на этом их разговор был окончен.       Как только оживлëнный шум столовой рассеивается и стихает, Ома вместе с приторной слюной сплëвывает пережëванную ириску в грязную тарелку и уходит.       Через несколько дней их стало на двое меньше.       Все, не сговариваясь, решили вести себя так, будто стулья Амами и Акамацу, всегда так и стояли пустыми. Никто не сказал Оме и его шоколадному драже ни слова.       После завтрака Момота, прежде чем Ома успел улизнуть в коридоры школы, неуклюже впихнул в его руку заметно подтаявшую за это время ириску. У Омы ушëл мучительный миг на то, чтобы понять, что происходит.       Ему чуть было не показалось, что его угощают.       — Разве Момота-чан не знает, что возвращать подарки — грубо?       — Ты мне ничего не дарил, — хмуро ответил Момота. — Я просто возвращаю тебе то, что ты… уронил.       — Уронил… — язвительным эхом протянул Ома.       Момота вздохнул, пойманный между желанием извиниться и упëртым решением, что извиняться не за что, как меж двух огней.       — Короче, бери. Ты явно любишь конфеты больше чем я.       — А? С какой стати? — изумился Ома, обиженно сложив руки на груди. — Я их терпеть не могу. Да у меня вообще диабет! Момота-чан пытается меня убить?!       Момота уставился на него с той же эмоцией, с какой золотая рыбка рассматривает водоросль: полным отсутствием ни удивления, ни понимания.       — Какой ещë к чëрту у тебя может быть диабет, — сказал он голосом, не подразумевающим вопроса.       Позже, затаившись в кроне растущего у здания школы дерева, откуда открывался вид почти на каждую обозримую тропинку, Ома рассеянно вертел между пальцев помятый квадратик ириски. Затем он убрал еë в рукав, до более подходящего случая. Какой толк жевать еë в одиночестве?       Гонта, как оказалось, никогда в жизни не пробовал сладкого. Как-то не доводилось с семьëй, чей рацион состоял из листвы, насекомых, и ящериц поменьше чем они сами. Только заслышав об этом Ома знал, что ему придëтся немедленно исправить эту ситуацию. Он начал с заявления, что Гонта никогда не станет джентельменом, если не научится подбирать десерт к чаю.       — Это называется пас-ти-ла! — с важным видом заявил Ома, протягивая вперëд небольшую коробочку пастилы.       Гонта с трепетным благоговением принял сей дар, и они вместе уселись на гранитной кромке фонтана дегустировать сладость и составлять план приобщения их одноклассников к миру жуков (с небольшим бонусом после). Пока что Ома склонялся к проверенному, старому как мир методу похищения и удержания в заложниках.       Как говорится, не надо заново изобретать колесо.       — Эта пас-ти-ла очень мягкая! — восторженно поделился впечатлениями Гонта, и Ома не мог не улыбнуться в ответ. — Неудивительно, что Ома-кун так сильно любит десерты!       Ома, которому пастила напоминала зазря испорченный, приторный пластилин, улыбнулся чуть мучительнее. Наверняка Тоджо могла бы приготовить для них что-нибудь мягкое, раз Гонте так нравится. Вряд ли услужливая Абсолютная Горничная заробеет перед, скажем, заварным кремом — она справлялась с любой поставленной перед ней задачей.       Какой бы она ни была, мрачно добавил про себя Ома, сглатывая пастилу.       Через несколько дней их стало на двое меньше.       Ома так никогда и не узнал, если Хоши Рëма таким способом пытался бросить курить или он искренне любил мятные конфеты в виде сигарет. Но привычка — дурная или не очень — есть привычка, и Ома понимал это как никто другой.       Если кто-то и заметил, что утром после казни Абсолютной Горничной Ома грыз всем знакомые мятные сигареты, никто не подал виду и не поинтересовался, где он их нашëл.       Ома не любил мяту. Вкус во рту стоял отвратительный. Мысли, складывающиеся в планы в его голове, были ещë хуже.       — Типичный мужчина, — громко хмыкнула под нос Чабашира. — Никаких манер!       Ома, не переставая оглушительно чавкать мармеладными мишками, приоткрыл один глаз и покосился на Чабаширу. С гордо выпрямленной спиной она представляла из себя образцового члена студсовета.       Он приглашающе протянул ей открытую упаковку.       — Угощайся, Чабашира-чан!       Удивлëнная, Чабашира вдруг заколебалась и поникла, перебирая собственные пальцы.       — Нет, спасибо, — помедлив, ответила она, не отводя тоскливых глаз от предложенного угощения. — Сенсей говорит, что сладкое помешает Тенко отточить еë нео-айкидо. В этом мастерстве важна чистота тела и духа!       — Бу! — осудил еë Ома, и показал язык. — А обманывать других тебе не мешает оттачивать своë недо-айкидо?       Чабашира метнула испуганный взгляд в сторону ничего не подозревающей Анджи. Анджи, проживающая исключительно в своëм духовном мире, активно пыталась затащить в этот мир остальных не примкнувших. Попавший в еë осаду Шингуджи выглядел увлечëнным, но не убеждëнным.       — Обманывать? — запинаясь, переспросила Чабашира. Взяв себя в руки, она грозно добавила: — Тенко никогда не обманывает, в отличие от мальчишек вроде тебя! Ну конечно мужчина попытается помешать девушке на пути к успеху!       Ома лишь пожал плечами, разжëвывая пресный мармелад.       Чуть позже она найдëт в складках своей юбки двух мармеладных мишек — зелëного и красного. Она предложит красного Юмено, молча принявшей угощение как само собой разумеющееся, а зелëного, поколебавшись в борьбе с собственной совестью, с удовольствием съест сама.       Через несколько дней их стало на трое меньше.       Теперь даже самым старательным было тяжело притвориться, что за обеденным столом всегда было так пусто. Юмено шмыгала носом, оставшись сидеть между стульями Чабаширы и Анджи. На место Шингуджи посматривали только искоса.       Ома отодвинул в сторону свой — слава богу без сахара — чай, и с невиннейшей, ангельской улыбкой, перетянулся через стол, чтобы предложить Момоте жвачку.       — Дарю! — щедро заявил он.       Момота вытаращился на протянутую к нему руку.       Момота был болен.       Ома не слепой. Он видел посиневшее лицо Момоты, видел кровь, брызнувшую с его губ, когда Маки врезала ему в грудь. Она, конечно, была девушка с особыми талантами, но если она ударом локтя не порвала ему трахею так, что он начал покашливать ещë за сутки до этого удара, то единственное объяснение заключалось в том, что Момота болен.       Момота, сидящий перед ним, подался назад с такой осторожностью, будто у Омы в руках был клубок змей.       — Чего ты задумал?       — Почему сразу задумал? — Ома обиженно скривил брови. Он надломил жвачку поровну, и закинул половину себе в рот, демонстративно пожевав. — Видишь? Она даже с ментолом — отлично освежает дыхание. Поэтому я и решил, что Момоте-чан она нужнее!       — Да пошëл ты!       Ома смеëтся, глядя как Момота пытается удержать себя в руках, а перед тем как уйти, оставляет половинку жвачки на столе. Так, чтобы еë можно было незаметно подобрать. Вечером еë уже нет.       Душная, едва освещëнная компьютерная комната была похожа на гроб, застывший в ожидании на ком же закроется его крышка. Ома, со своего места в кресле, лениво перевëл взгляд на нависшую над клавиатурой Ируму. Между еë клацающими по клавишам пальцами и его дробящими карамель зубами ничто не нарушало тишины.       Пока Ируме это не надоело.       — Ты можешь жевать потише?! — рявкнула она. — Твоя камнедробилка мешает моему утончëнному мыслительному процессу! Ты хочешь чтобы я до утра эту крошку не настроила?       Он холодно на неë посмотрел, и растянул губы в радушной улыбке.       — Я хочу, чтобы ты закрыла свой грязный рот и наконец оправдала своë жалкое существование, вместо того чтобы как обычно тратить моë время зря, — прощебетал Ома, закидывая за щëку ещë горсть разноцветной карамели, и разламывая еë с особым усердием.       Осколки конфет больно впивались в язык, щëки и десны. Ома продолжал пережëвывать крошки, сам не зная зачем. Ирума, на миг трусливо вжавшаяся в себя, вдруг с рëвом схватилась за голову.       — Дай сюда! — и с этими словами она выхватила из его рук пакет карамели, и швырнула его на дальний край своего стола.       Ома облегченно выдохнул, и поборол желание сплюнуть. Зачем он вообще их принëс? Чтобы ему было приятнее думать о том, как Ирума собирается его убить? Ха.       Через несколько дней их стало на двое меньше.       Ночью, после суда, Ома вернулся в свою комнату. Минуя кровать, он направился сразу к доске, переставляя фотографии и подрисовывая маркером бессловные объяснения. Фотографию Гонты — к запятнанным, фотографию Ирумы — к жертвам. Между ними — стрелочка и туалетная бумага. Не более. Это дело, думалось Оме, в особых уточнениях не нуждалось.       Он оценивающе оглядел доску и кивнул собственным мыслям. Всë прошло как нельзя лучше, напомнил он себе. Радуйся — самоë легкое позади. У него есть всего несколько дней прежде чем организатор — организаторы? — сделают его своей главной целью, перекроив его образ в лëгкую, заманчивую мишень. Ему нужно использовать это время с умом. Ему нужно не позволить остальным — Момоте, уточняет раздражëнный внутренний голос — вляпаться в проблемы, из которых они уже не смогут выбраться. Ему нужно успеть подготовить безупречный Финальный Акт. Ему нужно…       Не отрывая взгляда от доски он сделал шаг назад, и вздрогнул от раздавшегося под ногой хруста.       Он резко обернулся, затаив дыхание. Под ботинком жалкой массой развалилось содержимое коробки с недоеденной пастилой.       Ома сморгнул.       Ну да. Он сам еë сюда положил. Когда Гонта вежливо, но твëрдо отказался разделить с ним оставшееся после провала, которым обернулся мотивационный кино-вечер, Ома попросту бросил коробку к прочему мусору в своей комнате. Может, Гонта передумает позже, решил тогда он. Они могли бы доесть еë в тени вьющегося над беседкой плюща, и ненадолго притвориться, что нет никакой убийственной игры.       Теперь Гонта мëртв.       Теперь это действительно мусор, твëрдо сказал себе Ома, отдирая прилипшие к подошвам останки раздавленной пастилы дрожащей рукой. В горле встал ком.       Ему больше не хотелось конфет.       Ома отлично умел планировать рацион. Это не был навык, которым он гордился — просто потому что он никогда не задумывался о том, что это вообще навык, а не необходимость, — но это был навык которым он пользовался часто. Поэтому, дважды в сутки занося в уборную поднос с едой, он никогда не сверялся с тем, достаточно ли Момота сыт. Он и так знал. Момота был крупный мальчик, а ещë прожорливый и больной, и чтобы он не вытянул ноги раньше времени Ома был вынужден поступиться и выделить на него наибольшую часть запасëнной провизии.       В лучшем случае, если им повезëт и Организаторы беспомощно разведут руками глядя на зашедшую в тупик игру, Ома успеет наесться до отвала в любой другой день своей жизни. Если же нет, то Момоте понадобятся все силы, которые у него остались.       К сожалению, лучшие случаи не случаются с Омой Кокичи. Поэтому, не обращая внимания на урчащий желудок, он продолжал писать, зачëркивать, переписывать и дописывать.       — Ома.       Он почти не перечитывал написанное. Сценарию не обязательно быть идеальным, достаточно просто пройтись по всем ключевым деталям — его ни о чëм не подозревающий исполнитель, второй день мокро кашляющий по ту сторону двери, был достаточно находчивым, чтобы вовремя сымпровизировать.       — Ома?       Он плывущим взглядом пробежался по последним строчкам, и больно закусил губу, стряхивая накатывающие волны сна. У него не было времени на сон, а если и было, значит он сможет отоспаться потом. Он должен успеть.       Он чувствовал на себе глаза невидимых камер.       — Ома! Ты сдох что ли?!       — Что?! — рявкнул Ома. Карандаш застыл в миллиметре от бумаги.       По ту сторону двери раздался долгий выдох, похожий одновременно на облегчение и разочарование.       — На кой чëрт мне столько конфет? — потребовал ответа уставший голос.       Ома зажмурился, остервенело затряс головой. Точно, он только что заносил ужин. Вяленое мясо, выложенное на хлебцах в подобии бутербродов, горстка орехов и несколько яблок, и четыре упаковки леденцов. Или в этот раз мармелада? Или… Не важно. Ома открывает рот, но не находит слов. Он вдруг понимает, насколько бессмысленным и нелепым был этот жест.       — Углеводы… — бормочет он.       Зачем умирающему человеку конфеты? Он не знает как объяснить, что это самое доброе, что он может сделать для Момоты.       — Посмотрел бы я, как долго ты сам протянул бы на таких углеводах, — хрипло прорычал Момота из-за двери, и зашëлся болезненным, пугающе долгим кашлем.       На таких или других — всë равно не долго, подумал про себя Ома, и рассмеялся.       Главный плюс спазмов, выворачивающих ему руки и ноги, раздирающих мышцы между рëбер и позвонков был в том, что благодаря им с лëгкостью забывались кровотачащие, рваные раны от стрел.       Бледно-серое, с подтëками сплюнутой крови лицо Момоты смотрит на него с жалостью. Настал черëд Омы ложиться под пресс.       Наконец-то.       — Ты… — Момота запнулся, отвëл в сторону загнанный взгляд. — Я могу для тебя что-нибудь сделать? Типа, последнего желания или…       Ома криво улыбнулся в ответ.       — Не облажайся.       Момота оскалился, будто сама мысль, что это возможно его оскорбляет.       — Не облажаюсь.       Его голос непоколебим, но Ома знает, что у Момоты есть своя грань, за которую он не сможет зайти. Если он не позволил умереть ему, он не позволит умереть никому. Ни один план Омы не прошëл безупречно, и этот не будет исключением.       При попытке усмехнуться всë его тело сводит судорогой. Шею сжимает болезненный спазм, и несколько мучительно долгих секунд он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Когда он вновь открывает слезящиеся глаза, Момота смотрит на него с плохо скрываемой беспомощностью.       — Хочешь помочь? — спросил его Ома. Момота твëрдо кивнул. — Клади меня под пресс. И дай мне конфет, если остались.       Опешив, Момота не сразу достал из карманов несколько леденцов. Он бережно развернул с них обëртки и положил в чужую ладонь. Ома с усилием поднëс отяжелевшую руку ко рту, и подумал, как было бы смешно после всего пережитого подавиться и задохнуться от пары виноградных конфет.       — Ты ведь даже не любишь сладкое… — пробормотал Момота.       Ома тупо моргнул.       — Кто тебе это сказал?       Момота скривился, будто его в очередной раз назвали идиотом.       — Я же не слепой! — вспылил он. Его пыл стоил ему режущего, полного крови кашля. — … Я видел, что ты не кладëшь сахар в чай.       На секунду отступила даже боль. Из всех людей единственным, кто заметил, оказался Момота…       Ома слабо улыбнулся, и протянул оставшийся в ладони второй леденец обратно.       — Зато я люблю конфеты, — мягко проговорил он. — Кто не любит вкус дома?       Повинуясь негласной просьбе разделить его вместе, Момота, едва касаясь пальцами раскалëнной от яда кожи, забрал леденец. На этот раз он спрятал его под языком.       — У тебя дома было много конфет?       Больше, чем могло присниться самому избалованному ребëнку, горько думает Ома. Это то, чего у него всегда было в избытке. Это был гордый улов, который пëстрая, шумная, ребящая в глазах орава подростков сгребала как рыболовная сеть с беспризорных киосков и удобно стоящих у выхода прилавков, чтобы потом щедро поделиться добытым друг с другом. Не было ничего знакомее и роднее чем закинуть за щëку ириску или дольку шоколада там, где множество голосов ругаются, мирятся и смеются. Или где, если закрыть глаза, можно было притвориться, что тебе не нужно оглядываться через плечо и ждать ножа в спину.       Момота терпеливо ждал ответа. Ома чувствовал, как тяжелеют его лëгкие.       — Очень, — прошептал он. И добавил, громче: — Разве ты не знал, что я родился на кондитерской фабрике и меня вырастил батончик Сникерса? Но эту историю я расскажу в другой раз, Момота-чан. Я устал.       Момота, проглотив не сорвавшиеся с языка слова, заставил себя кивнуть. Осторожно, не потревожив ни единой складки на укрывающем металл пиджаке, он уложил Ому между плитами пресса. Прохладная ладонь убрала прилипшие волосы с разгорячëнного, потного лба.       — Ну… Скоро увидимся! — пообещал Момота так бойко, как мог. Тающая как и его силы конфета блеснула за языком.       Одна измученная улыбка встретилась с другой. Ома закрыл глаза. Через несколько минут осколки леденца врежутся ему в язык в последний раз.       Через несколько часов их стало на двое меньше.