Ошибки прошлого

Доктор Корф нетерпеливыми шагами мерил коридор возле отделения реанимации, полный намерения прождать здесь столько, сколько будет нужно, но непременно встретить дежурившую сегодня Анну. Последние несколько дней он чувствовал себя, как белка, запертая в колесе и бегающая по кругу. Многократные попытки поговорить с Лизой так и не увенчались успехом: Лиза его просто не слышала. Казалось, она была не способна осознать, что между ними все кончено, и ничего уже не может быть, твердила лишь, что любит и подождет еще немного, потому что им судьба быть вместе. Анна же его просто избегала, не отвечая на звонки и умудряясь разминуться с ним, как он ни стремился встретить ее. - Аня, подожди! – хрупкая фигурка хотела было ускользнуть за поворот, но он крепко схватил ее за руку, догоняя. – Анна, так дальше не может продолжаться, нам надо поговорить! - Владимир, пожалуйста, нам не о чем говорить! Все уже сказано, мы не можем быть вместе... - Это глупость! Ты хоть сама слушаешь себя? Мы любим друг друга, в конце концов, на дворе 21 век, кто может помешать нам быть вместе? - Володя, я... - Анечка, послушай, давай ты закончишь свои дела, я тебя подожду, а потом мы поедем ко мне или к тебе и обо всем поговорим, хорошо? Как-то измученно и устало она взглянула ему в глаза и кивнула. Они вместе зашли в реанимацию, Анна поспешила к постели больного, молодого парня с недавно диагностированным СПИДом, а Корф присел к компьютеру. Еще раз взглянув на нее, Владимир ободряюще улыбнулся, заметив, что она тоже смотрит на него, и в тот же миг раздался испуганный вскрик Кати Нарышкиной. - Доктор, осторожно! – Владимир вскинул голову как раз во время, чтобы увидеть, как Катя перехватила руку Анны. – Простите, Вы чуть не укололись иголкой, которой я только что делала укол... Перед глазами Корфа потемнело, он заметил, как побледневшая Анна мгновенно взяла себя в руки, поблагодарив Нарышкину, и вдруг словно наяву, перед его глазами возник военный Париж, прозвучал выстрел, и ОНА, медленно оседающая на землю... *** Партер и ложи рукоплескали, стоя приветствуя хрупкую приму Императорского Театра, Анну Платонову, сейчас лучезарно улыбавшуюся залу. Она застыла у самого края сцены, кланяясь публике и посылая в зал один воздушный поцелуй за другим. Барон Владимир Корф навел на нее бинокль, вглядываясь в такие любимые, когда-то знакомые и родные, но теперь чужие черты... Боже, как же она красива, только вот стала еще более холодной, замкнутой; теплая улыбка на лице, а глаза словно заледенели, словно они теперь лишены самой жизни. Неужели это из-за известия о гибели Миши она словно умерла изнутри? Но нет, это не так, он помнил, что еще в тот день, когда привез ей трагическое известие о смерти бывшего поклонника, еще до того, как сообщил ей печальные вести, он обратил внимание на ее потухший взгляд и словно застывшее во времени прекрасное лицо... А память уже вновь услужливо перенесла его в тот злосчастный день, когда он делал ей предложение руки и сердца. Как же они были счастливы тогда! Каким волшебным светом тогда сияли ее глаза, как она вся словно бы светилась изнутри когда он, полный надежд и ослепленный счастьем, кружил ее по комнате! Призрак отца благословил их, весь мир улыбался им, и казалось, счастье никогда не кончится, а потом... Приход Петра Михайловича, ужасная ссора, ультиматум – он должен жениться на Лизе, сердечный приступ Долгорукого... Смерть князя перевернула их жизнь. Вновь увидевшая его прежним, Анна испугалась и бежала в Петербург, где поступила в театр. Очень скоро по столице поползли слухи, что ей покровительствует сам цесаревич... Разъяренный, Владимир устроил ей безобразную сцену, упрекая во всех грехах, а она не оправдывалась, лишь стояла и молча смотрела в глаза человеку, с которым совсем недавно была готова связать свою судьбу. Что вселилось в него тогда, как он мог наговорить ей все то, что говорил, почему она не проронила ни слова? Теперь ему казалось, что сама судьба была против них, разжигая ссору, не давая услышать друг друга, заставляя не видеть очевидного, в гневе принимая опрометчивые решения, изменить которые уже было невозможно. Вернувшись в Двугорское, он сделал предложение Лизе. Они обвенчались уже через несколько дней в присутствии Андрея Долгорукого и его жены Наташи. Холодный и отрешенный, Владимир тогда даже не смотрел на свою невесту, перед ничего не видящими глазами была лишь ОНА, мысленно он прощался с любовью, отныне ей больше нет места в его жизни, душа рвалась на части, а сердце обливалось кровью. Если бы он только обернулся, если бы на минуту поинтересовался окружающим миром, если бы только увидел ЕЕ, укутанную во все черное, плачущую в последнем ряду церкви, если бы... Он бы все бросил, прервал венчание, он бы понял! Но... «Венчается раб божий Владимир, рабе божей Лизавете... Аминь...» Их кто-то поздравляет, кто-то обнимает, как-то странно блестят глаза княгини Марьи Алексеевны, но он ничего не видит, ничего не замечает, пока, поравнявшись с последним рядом, не видит ЕЕ... Их взгляды встречаются, и сердце в груди просто замирает, в ее глазах он читает свою ошибку, которую изменить уже нельзя, он вдруг словно в яростной, отчаянной вспышке понимает, что никакого цесаревича и в помине нет... *** Владимир Корф замолчал, глядя на остывающую чашку кофе, и повернулся к Алексу Романову: - Ну, что скажешь, старина? Есть у тебя там для меня отдельная палата с видом на дворик? - Да ну тебя, Корф... – Александр нахмурился и серьезно спросил. – И все это ты видишь не только во сне, но и наяву? - В том то и дело. Сначала я считал, что это все просто сон, ну или фантазии. Но оно так реально, Сашка... - Владимир, я даже не знаю, что сказать... - Знаю, знаю, ты же психиатр, а не ясновидящий. - Нет, я не о том... Трель телефона оборвала Романова на полуслове. Быстро взглянув на телефон, Александр принял звонок: - Да... Доктор Романов, какого... Что? Рада?! Когда? Где? В реанимации? Уже бегу! И стремительно вскочив со стула, Александр бросился к выходу. Повинуясь какому-то непонятному чувству, Владимир поспешил следом за другом...