Бирюзовый

Несмотря на конец сентября, вечер в маленьком городке выдался особенно тёплым. Либо же, что более вероятно, то было просто людской иллюзией, душевным теплом, вызванным самым что ни на есть настоящим солнышком, что ребячески выглядывал из окна чужой однушки. Солнце это было с ног до головы покрытое веснушками, с тёмными заплетенными косичками, настоящее солнце. Сяо всё ещё не верится в то, что Венти находится на расстоянии пары шагов. Что это самое солнцо просто так стоит вот тут, босиком на потрескавшемся холодном полу, и мечтательно смотрит из окна с оборванными занавесками, будто к ночи напоследок освещая людей своей улыбкой. Другой юноша медленно подходит к нему со спины, то ли боясь спугнуть, то ли самому обжечься, а потом с самой большой нежностью складывает руки вокруг Венти, и когда тот начинает хихикать от такого ласкового жеста, смущённо утыкается в его шею. И вот тогда становится тепло. Так тепло и так хорошо, как никогда прежде ему не было. Венти всегда был таким особенным. И даже на ощупь он вроде как мягче, чем все остальные. Сяо никогда не забыть ту ночь, когда он впервые это понял. Когда господин Чжун Ли в необычно приподнятом настроении ворвался в его офис, чтобы пригласить его в новый бар на празднование особо удачной сделки, Сяо честно согласился лишь из большого уважения к своему коллеге. А потом всю дорогу придумывал всевозможные отмазки, чтобы уйти пораньше. Может, ему стоило сказать, что болит голова? Или что он не выключил утюг? Или ему сослаться на то, что, вообще-то, сейчас вечер четверга и дома ещё ой как много дел? Впрочем, в момент, когда он услышал пение Венти со сцены, все отмазки испарились сами собой. Чего стоил один лишь его голос – нежный, успокаивающий, окутывающий даже самую чёрствую душу Сяо лаской и заботой. Его гитарные навыки также поражали, а песни… песни у него все были про любовь, но такую поэтичную и незабываемую, искреннюю и чувственную. И конечно, время от времени Сяо ловил себя на пристальном разглядывании его тонких пальцев и завораживающих волос… В тот вечер Сяо впервые не хотелось домой. А теперь этот невероятный бард рядышком. И из-за него Сяо чувствует, как счастье и любовь наполняют его больное сердце. Венти ловко поворачивается к парню лицом, будто в танце подхватывая его так, чтобы даровать скромный, но чистый поцелуй. В ответ у Сяо ненароком отказывает дыхание, а щёки заливаются мягким румянцем, так явно выдавая то, что теперь и он чувствует себя живым. Венти улыбается в поцелуй, и, кажись, вот-вот и сердце Сяо просто остановится. Но ему так сильно хочется, чтобы остановилось не оно, а время. Чтобы объятия юного барда стали его новой вечностью. Он готов был молиться любым архонтам, просто лишь бы Венти никогда не уходил. На следующее утро вечность, к счастью для Сяо, всё же продолжается, и он просыпается на груди Венти. Юноша же, в свою очередь, лениво поглаживал его растрепанные волосы, смотря что-то на своём телефоне. Кажется, просто бездумно скроллит ленту в соцсетях. С усталым вздохом Сяо легонько падает обратно на плечико Венти, тем самым привлекая к себе внимание. – О, ты уже проснулся! Доброе утро, соня, – парень с такой тёплой улыбкой, какой только возможно, принялся взъерошивать помявшиевся от сна волосы Сяо. Этим утром ему снова светит его Солнце, – Как тебе спалось? Сяо что-то невнятно бормочет в полусне, прижимаясь ближе к своему возлюбленному, будто снова норовясь провалиться в глубокий сон, но Венти нежно трясёт того за плечо. – Просыпайся, уже полдень! У нас, вообще-то, дела сегодня! – увидев, как Сяо вопросительно склонил голову в бок, тот немного замялся, – А, ну… Вообще их пока нет… Но я хотел предложить! – Сяо ещё дальше склоняет голову, уже почти полностью упираясь себе в плечо, – Как ты смотришь на то, чтобы покрасить волосы? – и тут он хмурится в ответ на такое предложение. Ещё лишь пару месяцев назад перекрасивший волосы в тёмно-зелёный, он никак не мог позволить себе вновь красить их в какой бы то ни было иной цвет. – Венти, я лишь недавно… – Аа, нет-нет!! – он активно отмахивался руками, не желая слышать отказ раньше времени, – конечно же не все волосы полностью перекрашивать, глупыш!! Я имел ввиду, ну, знаешь, мы могли бы покрасить кончики волос так, чтобы они сочетались между собой! М-м? Как ты смотришь на это? Кончики покрасить ведь ничем не повредит, верно, Сяо, верно? И будто можно было вообще ему отказать, когда это чудо так жизнерадостно улыбается и обхватывает твои пальцы своими. Сяо был так слаб перед ним, и слабость его ответила кивком на предложение барда. – Ура, ура, ура!! – реакция парня, кажется, воодушевила Венти - тот мгновенно принял его в свои объятия, – Слушай, а какой твой любимый цвет? И он сразу же, не думая ни секунды, находит ответ в глазах напротив. – Бирюзовый. Позже в этот же день Сяо засыпает, перебирая пару бирюзовых прядей, спадающих на подушку и так завораживающе, так смущающе сливающихся с его собственными. Это волшебное бирюзовое море на дешёвой подушке делает его по-настоящему счастливым. Но море никогда не обходится без тяжелой бури. Счастье Сяо закончилось под сладкое, уже даже не раздражающее чебетание птиц. Если прислушаться, то одна птичка даже села на разваливающийся подоконник. А ещё если прислушаться, то Венти всё ещё что-то говорит. Только вот Сяо не слышит ни птиц, ни своего уже бывшего парня. Ему уже в целом это не важно. Краем уха улавливает лишь то, как юнец то и дело без конца извиняется с надоедливой, уже не столь тёплой улыбкой, за которой столь легко читается вина. За что? За что он извиняется, за что продолжает говорить? Может, за то, что всё таки предпочёл отдать своё сердце другому? Или за то, что разрушил всё то немного, что было у Сяо? За то, что всё ещё продолжает этот гнусный разговор, вместо того, чтобы уже просто уйти и оставить его навсегда, даровав хотя бы покой?! – И это вовсе не твоя вина, я ещё раз говорю! – Венти отчаянно пытается заглянуть в глаза Сяо, но тот предпочитает смотреть лишь себе под ноги, трусливо избегая любого контакта, – Правда, не твоя… – уже более отчаянно повторяет бард. “Да лучше бы она была моей,” думает Сяо, “тогда я бы мог хоть что-то исправить. Мог бы хоть что-то сделать. Мог бы хотя бы смотреть тебе в глаза.” Он думает, но никогда не говорит, ведь что толку-то? Ничего не изменится, Венти соберёт вещи и уйдет к новой пассии, ещё и найдёт наглость денег на проезд попросить. И только лишь в груди Сяо всё так же будет что-то неистово сжиматься, а во рту пересыхать до обнадеживающей иллюзии удушья. Как же он всё это ненавидел. – Ты... – Венти еле слышно начинает, и если бы Сяо не знал его лучше, подумал бы, что тот сам вот вот да заплачет, – ну, ты хочешь чтобы я ушёл?.. Нет. Сяо хотел лишь чтобы Венти всегда был рядом с ним, чтобы всегда согревал и любил, всегда залечивал все раны и защищал от самого себя. Но всё это в прошлом, пора просто принять конец. Поэтому Сяо лишь молчит, надеясь, что Венти сам всё поймёт. И он действительно понимает. – Я.. ладно. Я зайду за вещами завтра, когда будешь на работе… извини. Услышав шаги он поднимает глаза, и так Сяо хочется придушить себя прямо на месте, когда тот осознает, что никогда не стереть ему из памяти того, как волшебно выглядели бирюзовые пряди, предшествующие конец его света. За дверью его квартиры теперь навсегда будет давящая тишина.

***

Сяо клянется сам себе, что по пути домой точно замерзает, и слепящее глаза солнце, которое, по сути, должно было его согревать, не особо помогало с этим. Впрочем, для него солнце уже давно было ненастоящим, как и весь окружающий его мир. Лишь редкие вспышки цвета в глазах свидетельствовали о том, что вокруг вообще что-то ещё оставалось. Душевным терзаниям не было видно конца. С тех пор, как всё, что было тесно связано с Венти, пропало из его жизни, Сяо чувствует себя бесполезной серой пустышкой. Даже те бирюзовые пряди, бывшие последним, что связывало его и барда, так символично всё таки потеряли свой цвет, заставляя его выглядеть ещё более измотанным и мёртвым. Он не знал, как это объяснить другим людям и даже самому себе, просто в один момент всё у него прекратилось. И всё, что имело раньше какой либо смысл – перестало существовать. Очередные мысли о самобичевании прерываются звуком уведомления. Посторонний вук давит на мозг ещё сильнее, чем пусть и болезненные, но уже привычные мысли, и ему приходится всё таки вернуться в реальность и хотя бы прочитать сообщение. Уведомление оповещало о новом сообщении от Гань Юй. Та пишет с безобидным вопросом, так мило спрашивает “есть ли какие-то планы на вечер?”, и звучит это так сладко и заботливо, что на руках аж косточки белеют от раздражения. Глупая Юй, будто по состоянию Сяо ещё не успела догадаться, что вот уже месяца четыре никаких планов у него и быть не может. Молодой человек его лет живёт самой обычной рутиной. Как же жалко. Сяо не находит никаких сил напечатать ответ, поэтому две синие галочки рядом с датой отправки дают свой ответ вместо него. Это привычная практика, наверное, никто уже и не обижается на игнор с его стороны. Да и времени на это всё нет, сейчас он всё равно уже на пороге дома. Есть вещи важнее – подняться по лестнице, проверить почтовый ящик, открыть дверь, закрыть дверь... Поднимаясь по лестнице Сяо представляет, точнее, наверное, вспоминает, как через пару минут небрежно скинет всю свою одежду и ляжет головой вниз в мятую, холодную кровать и вот ещё один день мучений будет закончен. Осталось лишь совсем немного, первый пункт с лестницей окончен, теперь – почтовый ящик. Ему уже давно не нужно даже на номер ящика смотреть, он просто устало просовывает пальцы туда, надеясь, что счёт за коммунальные услуги ещё не пришёл. Ну, или что там нет никакого письма от родителей или что похуже. К счастью, пальцы не нащупывают ничего, похожего на письма. Лишь какая-то листовка, наверное, снова надоедливая реклама. “Слава богу, что хотя бы не счета…”, думает тот, доставая бумажку. И сразу же жалеет о том, что не оставил её пылиться там же. Развернув листовку, острая боль пронзила горло, а столь знакомые глаза смотрели на него с листка, и под ними красовалась надпись, информирующая о предстоящем концерте в местном баре. И единственной причиной, почему он не заставил себя просто выбросить эту распечатку как можно быстрее, было то, что застыв с ней в руках, Сяо не мог сместить внимание с одной почему-то такой болезненной детали на помятой фотографии. Его пряди, в отличие от Сяо, всё ещё светились глубоким бирюзовым.