Полная отдача совместной готовке

-Итак, — Оксана встаёт на колени перед низеньким холодильником и рассматривает пустые полки, — Ничего из окружения в этой Вселенной не поменялось. Жрать всё так же нечего. -Что такое «жрат»? — Дункан в привычной манере рассматривает обшарпанные бумажные обои, не удосуживаясь посмотреть на собеседника. -Не «жрат», а «жрать», буржуй, — Оксана выдвигает ящик, в котором перекатываются несколько картошин, — «Жрать» значит «есть», «кушать», понял? -Я понял, — Дункану реально будто временами плевать на собственные мысли. Его безэмоциональная речь раздражает сегодня сильнее обычного. Хочется оттаскать этого гада за его рыжие патлы. Но Оксана молчит, она терпелива, наверняка генетически. -У нас только картошка и свёкла, — громко оглашается вердикт, — А что это значит? -Что? — блять, ну поверни ты башку, рыжий ушлёпок, вырази хоть какую-нибудь заинтересованность ситуацией. Нет, стоишь, рожу отвернул свою поганую. -Это значит, будет борщ. — Оксана разочаровалась в попытках вести диалог. -Это здорово.       Надо же, какой молодец, сказал «здорово» почти правильно. Возьми пирожок с говном с полки. -Кстати, ты заметил кое-что, когда мы только переместились? -Что? -Клон лежал в ванной. А теперь сходи, посмотри, какого цвета там вода.       Это звучало скорее как указ, нежели намёк, потому Дункан без задней мысли развернулся и открыл дверь, покрытую белой советской масляной краской. Клона, естественно, на месте не было, он любезно предоставил рыжему своё тело, но вот вода в ванной была красноватой, как с марганцовкой, на стенах кровяные подтёки. -Кровь? -Кровь. -А что сделал клон? -Что он сделал? -Вены блять вскрыл, ты чё тупишь?! — Оксана теперь заметно злится на пацана, который не то чтобы виноват, что не рефлексирует происходящее. -А… А что это значит? -Вот это это значит, — она поднимает футболку и обнажает огромную рану вдоль живота в районе матки, сделанную явно с целью вспороть себе брюхо. Куски красного мяса подтекают прозрачной жидкостью, органы ещё не вывалились, — Посмотри на свои руки.       Дункан закатывает рукава зелёной кофты и видит глубокие порезы вдоль и поперёк руки, кто-то явно не знал, как надо резать. Кровь не течёт, как у трупа, только вытекает немного за счёт сгибания руки. -Хобби у нас в этом мире такое — вскрываться. Больно тебе? -Нет, — Дункану правда не больно. -Мне тоже нет, — в подтверждение своих слов Оксана донимается с колен и от подтанцовывает, задрав футболку. Кажется, Дункан видит её кишки, её клочья кожи, открывающие мясо, от этого зрелища сосёт под ложечкой. -Мы типа неубиваемы, а? Бессмертные. -Ну… — только это он и может сказать и пачкает кровякой длинные волосы, поправляя их как ни в чём не бывало. Никто не говорил, что бессмертие это невероятная способность, которой очень хочется обладать. -Я хочу кое-что проверить, — Оксана пинает дверцу холодильника и разворачивается к кухонному выдвижному ящику. Она выбирает крупный нож и тянется за разделочной доской, но тут же подхватывает себя за живот. -Ой, фу, не, я не достану, давай ты.       Молчание. Дункан тупо смотрит на неё. -Достань доску, я сказала! — Оксана горбится и похожа на дикое, вопящее животное. -Не кричишь на меня, не кричишь! — он пугается крика и тянется окровавленной рукой к доске. -Не-кри-чи, — со злобой рявкает она на него.       Они делают шаг к маленькому столу, который по природе своей является тумбой, застеленной клеёнкой, тоже, падла, окрашенный в белую краску. Дункан кладёт доску, Оксана — нож. В трубах начинает свистеть ветер, на улице раскачивающий верхушки растущих у окна берёз. -В такую погоду только жрать, спать и никуда не выходить, а? -Да. А кого ты хочешь? -Если «кого», то я хочу старшего сына той тётки, которая орала на меня вчера. А если «чего», то я хочу сварить суп, — урок русского обрубается зашвырнутой на доску левой рукой, — Режь, не бойся. Мяса-то нет.       Вот Дункан странный человек. То у него вопросы к просьбе «поставь чайник», то ноль внимания на сам факт того, что он отрезает человеческую руку на суп. Невероятный парень, талантливый, умненький. Он аккуратно прикидывает, в каком месте резать. -Так, постой, я придумала, — Оксана оттопыривает пальцы на ещё рабочей руке, обращая на себя внимание, — Давай ты оттяпаешь не руку, а именно мясо? Сухожилия-то останутся, я смогу ею двигать. -Ладно, — бледная рука поворачивает нож ребром. -Вот так вот, — девушка сама берёт Дункана за руку, проводит ею вверх, к локтю, упирает лезвие в локтевой ямке, подразумевая, что отрезаться будет плечелучевая мышца, — Вот тут отрезай.       Парень начинает пилить ножом плоть. Она начинает поддаваться через какое-то время, Дункан другой рукой оттягивает уже отрезанный кусок, чтобы резать было удобнее. Оксана с хирургическим интересом наблюдает за разделкой. Боли никакой, абсолютно, было бы даже интересно, как чувствует себя человек, когда его режут. Это странное, извращённое любопытство, как смотреть на искорёженный труп или на пульсирующие органы. Этот странный интерес к телу, к тому какого цвета кишки, какой на ощупь желудок. Как ребёнок с интересом разглядывает труп голубя, которого переехала машина. Не из садистских наклонностей, а из интереса.       Дункан оттягивает отрезанную плоть и пытается разрезать кожаную нитку, скрепляющую мясо и руку. Человеческая кожа удивительно пластичная штука, потому на это требуется какое-то время. Но вот кусок поддаётся и Дункан держит в руках мясо Оксаны. Сложно поверить, что это рука, скорее кусок свинины. Хотя его взгляд не лишён отвращения. -Зашибись, включай плиту, — Оксана поднимает руку со стола, с интересом пытаясь ею пошевелить. Рука теперь сгибается в локте с усилием, нет того, что облегчало бы процесс. Но она довольна, как ловко это придумала. Ведь денег на еду нет вообще даже в этой Вселенной, надо же как-то выкручиваться. Ой, а кстати, надо потом выйти за пределы квартиры.       Оксана открывает ящик с кухонной утварью и достаёт кастрюлю литра на два, много им не надо. Дункан включил конфорку и теперь суёт Оксане её мясо, мол, сама разбирайся. Она демонстративно громко ставит кастрюлю в раковину, ждёт, когда вода наберётся, протирает дно от воды кухонной салфеткой, чтобы не шипело, ставит на плиту, солит, накрывает крышкой и только потом берёт у несчастного Дункана, подавляющего рвотный рефлекс, своё мясцо. Скользкое, всё в крови, оно вот-вот выскользнет из рук. Оксана с прямым лицом пихает бывшую руку под воду, трёт и пытается отодрать кожу без ножа. Сделать это одной рукой достаточно трудно, поскольку кисть на левой руке вращается еле-еле. Дункан таки подаёт ей нож, и Оксана отдирает кожу от плоти. Этот звук, когда они отделяются, уффф, Оксану перебивает.       Цельный кусок закинут в кастрюлю, но этого маловато на двоих. Намекающе Оксана смотрит на Дункана, но он не понимает намёков и никогда не понимал. Приходится говорить напрямую, что теперь его очередь внести свою лепту, как бы это странно ни звучало. Он задирает штанину джинс и предлагает срезать икру. Точнее, показывает пальцем на икру, такого слова он не знает. «Может для начала побреешь?» — шутит Оксана, осторожно наклоняясь с ножом.       Пока подруга отрезала мясо с ноги, рыжий пытался повторять за ней: -Икра. -Ыкръя. -В жопе у тебя ыкръя, это икра. Не так икра, что рыбьи детки или лягушкин сын, а так икра, что на ногах. Короче, икра, это когда яйца в воде, а икра это вот эта хрень, которую я режу. Икра лягушкина, суп из икры. -Льягущкина… — как-то задумчиво тянет Дункан. -Вот именно, что «гушкина», только не «лья» нихрена. -Лья, ла-а… -Дункан, Дуня, Даня, Дьякон, бля, бля, бля, — дразнит она его.       С ногой покончено. Как уже было сказано, кровотока у жителей квартиры по всей видимости нет, иначе никак не объяснишь, что кровь не течёт. С мясом Дункана проделана та же операция, что и с мясом Оксаны, оба куска отправились в кипяток. «Теперь надо повариться часа эдак полтора-два. Овощи пока что почистим и пошарить надо бы, может хоть чирик на хлеб завалялся, » — Оксана открывает холодильник и снова скрипит зубами, потому что Дункан смотрит в окно, пускай и издаёт мычащие звуки, выражающие соглашение.       Последующие пятнадцать минут Оксана в абсолютном молчании чистит картошку, Дункан взаимно молчит, нарезая её. Единственное, что она шипит себе под нос, это: «Сука, гнилая, » — имея ввиду свёклу.       Огонь убавлен, девушка шарит в карманах куртки и находит бумажку в десять рублей, плюс пятак в кармане спортивок. Одевается, идёт, кричит Дункану, чтобы снял пенку. Открывает дверь. Пусто. -Дуня, слышь, — Оксана обращается к рыжему, но смотрит в неосвещённый коридор. Одноместная кровать, советский сервант от подохшей бабки, которая эту квартирку любезно освободила. Почему, если она находится в своей квартире, то Вселенной за её пределами нет? -Мммм, — Дункан подаёт признаки жизни, слезает со стула и, хромая, бредёт к входной двери. -Вот как объяснить слово «нихрена»? -Как? -Вот посмотри, а? Тут же нихрена нет, я ж права, — Оксана открывает дверь пошире. Там действительно ничего нет. Знаете, есть разница, разбирать темноту с открытыми глазами и с закрытыми. Если всматриваться в темень, то ты знаешь, что хочешь найти что-то, комнату иди предметы. А пытаться всматриваться с закрытыми веками бесполезно, это однотонная пелена, в которой ничего нет. Вот и пара видит пелену, абсолютно плоскую, однотонную, не имеющую ни тени, ни глубины. Оксана вытягивает ногу, желая сделать шаг. Бесполезно, как пытаться шагнуть в стену. -Так выглядит край света? -Я предлагаю, что это ненастоящая Вселенная. Портер снова шалит и заз… За-ки-нул нас в подсознание опять. -Предполагаю, Дуня, предполагаю. -Пред-пла-ла-гаю, я предплагаю. -Ох-х…       Оксана захлопывает дверь. Ни сквозняка, ни эха. Хрень какая-то, опять сидеть в этой скукоте и ждать, когда портер сработает. «Пойдём, надо пенку снять и мясо уже вытащить»       Однообразный процесс готовки, поочерёдное тыканье лбом в стекло. Пейзаж бури за окном абсолютно не меняется, в голове такой же ветер метает листья из бессвязных мыслей. Какая хрень, остаётся только полизывать свои раны ради железного вкуса крови, есть-то хочется. Наконец-то, спустя вечность, Оксана пробует суп и велит доставать тарелки. Еда из самих себя, как это странно и в каком-то смысле противно-интересно.       Оксана садится на стул очень аккуратно, поддерживая живот. Она напоминает беременную женщину, только ей мешают собственные кишки. Только часть фиолетовой ленты всё-таки слегка выглядывает, физика в этом мире работает. Дункан кладёт локти на стол, в той же зелёной кофте, но уже с коричневыми рукавами. Оба съедают несколько ложек. Суп наваристый, вкусный, но ощущение в животе неприятное, будто кипяток напрямую налили. Оксана хватается за живот, когда уже съедено полтарелки. -Мм? — Дункан вскидывает светлые брови. -Колет, — девушка поджимает ноги, сгибая их в коленях, ставит на стул.       Им пофиг на боль в животе, они хотят есть. Суп действительно вкусный, они вылавливают куски мяса и, смакуя, жуют их. Отлично проварившееся, мягкое, приятное на языке мясо. Как вкусно, как вкусно! Слюна выделяется обильно, они без стеснения причмокивают губами. -Охереть, ты вкусный. -Ты вкусный тоже. -Я баба, Дункан, я вкус-на-я. Мы, бля, каннибалы получается? Бессмертные, бля, ха-ха, нихуя.       Им смешно. Им правда, абсолютно искренне смешно. Ведь подсознание дало им охренительную возможность безболезненно почувствовать себя на вкус. Как будто бессмертие и отсутствие боли не такая хреновая вещь. Боже, это такой сумасшедший всплеск эндорфинов, хочется жить и радоваться. «Эй, Даня, — Оксана выглядит такой посвежевшей, — Покажи язык, а?»       Дункан хихикает и высовывает язык. Большой, розовый, эластичный, он похож на клубничный язычок. Оксана перегибается через стол и довольно заглатывает этот кусок чистого мяса без костей. Откусывает она только кончик, зато довольно присасывается к нему и причмокивает, глотая кровь. Дункан абсолютно этого не чувствует, но довольное лицо Оксаны выглядит смешно. Он притягивает её левую руку и кусает безымянный палец. Две фаланги откусываются с лёгкостью, будто кусаешь леденец. Он похрустывает ими и юлозит укороченным языком во рту, от чего вытягиваются щёки. Оксана забирает руку, давая понять, что больше жертвовать рукой она не намерена, и садится на пол, не заботясь больше о сохранении внутренностей хотя бы под синей домашней футболкой. Она закрывает глаза в ощущении тупой эйфории. По уголку рта стекает слюна.