Отзвуки монет

      

Кафельные зубы скалишь, подняла футболку Мандельштама книжку ставишь под косую полку А я недавно бросил в печку все свои тетрадки Видишь пепел? Там словечки в стройном беспорядке. Между крыш и домов, меж дверей тут и там Я не помню свой дом, мне забылся мой храм Позабуду тебя, расплескаю в пути, Ты простая, как рай, но я должен идти. Хочешь раздеться… Стой, не спускайся вниз. Залезь мне в сердце, а не в ширинку джинс Горло глушит спирта склянка. Ой, вылижи мне душу, нимфоманка.

Глеб оскалился и провёл горячим кончиком языка по ушной раковине, очерчивая каждый изгиб; Микита вцепился мертвой хваткой за поднятую крышку школьного унитаза, чувствуя, что ноги подкашиваются непроизвольно, а всё тело перестало окончательно ему подчиняться, отдаваясь в полную власть тонких изящных рук Глеба. Воняло откровенной ссаниной, потом, гниющими остатками еды в мусорной корзине рядом с ершиком, губы то и дело дрожали, хотелось от ощущений сорваться на хотя бы мычание, но любой звук мог их выдать. Уткнувшись в изгиб бледной шеи Глеба, Микита сосредоточился на его запахе сладкого парфюма с горчинкой, трудно было понять, чем именно пахнет, но аромат точно олицетворял Глеба: ускользающий, моментами яркий, иногда смешивался с запахом мужского туалета и их смазки. Ладони Глеба словно знали, как и куда с точностью до миллиметра надавить и провести нежными подушечками пальцев по плоти, чтобы Мики потерял рассудок и, тяжело дыша, ловил трипы с мерцающими в черни звёздами на закатывающихся от мнимого удовольствия глазах. Светлые уложенные крупными кудрями волосы пахли химозным лаком для укладки из ларька в подземном переходе, тонкая линия губ на вкус как дешманская гигиеничка с пошлым послевкусием ароматизатора вишни. Ваня часто говорил, что каждый человек как-то звучит: либо как классическая музыка, либо как этническая, синтезатор там, рок, джаз. Мики долго об этом думал, и пришёл к выводу, что его нынешнее увлечение — для слова «влюбленность», и тем более «любовь» слишком громко — звучит как откровенная попса из маршрутки, играющая фоном среди перекрикивания толпы людей с «передайте, пожалуйста», толкающих в ладони грязные почерневшие от времени монеты; как фоновый звук в дурнопахнущей просроченной едой столовой и тучными грубыми поварихами, гигантскими поварешками ударяющими по советским тарелкам. Его увлечение словно этот самый общественный школьный туалет — Глеб доступен каждому, и, кто знает, может на следующей перемене он занимает другого парня или девушку в этой же самой кабинке с видом на школьный двор. И однажды, обновляя плейлист в Спотифае, Микита понял: Глеб звучит как гребанная монеточкина «Нимфоманка». И, стоя на остановке, под сырым дождем, бушующим ветром, бьющим в лицо, вдыхая запах утреннего общепита, решив всё-таки поехать в его хату, только сильнее убеждается в этом; а когда дверь открывается, Глеб предстаёт перед ним почти обнажённым, вульгарно проходится по розовому чупа-чупсу кончиком языка, повторяя движения, как по ушной раковине, не отводя синего-синего взгляда, уже раздевающего до костей. В комнате полки оказываются не косыми, Мандельштама не удаётся заметить, зато труды Станиславского стоят в одном ряду с чертовым Асиманом и Палаником. Валит на пошло-белые простыни, пропахшие сигаретным дымом и порошком, шарит по телу уже без всякой сдержанности и робости, проникая под кожу. Бесстыдно стонет прямо в рот — громко, как актёр роликов для взрослых, протяжно выделяя звуки, вцепляется в спину, вгрызается в лопатки своими ухоженными наманикюренными бесцветным лаком ногтями, обхватывает поясницу своими тощими лодыжками. Когда Глеб опускается вниз, придавив своим весом Мики к простыням, его светлые кудри измазываются в выделениях вместе с ангельским личиком, которые так нравятся всем зрителям театрального кружка; белое стекает по розовому языку, по красным губам, синие глаза по-лисьи прищурены; целовать его губы омерзительно, по ощущениям так же как лизать кафель в общественном туалете. Постыдно расставив ноги в стороны — приглашает, притягивает к себе вплотную, хочет слиться в единое целое, говорит «уже растянут», спрашивать сам ли, или с утра пораньше уже кто-то помог, Микита не стал. Изгибается так наигранно, до хруста позвонков, вгрызается намертво в шею, но Мики не замечает, поймав ритм, войдя в экстаз словно от какой-нибудь наркоты, правда, ещё не пробовал; отойдя, Глеб берёт с тумбы родительские сигареты, прямо лёжа в кровати, абсолютно голый, не обнаженный, испачканный каждым уголком своего тела, вновь скалится, белоснежные идеальные зубы похожи на клыки. «Люблю» из его покрытых выделениями губ звучит как издевательство. Так, словно он просит вынести мусор, либо сделать за него домашку по математике. Мики трясёт. Шея запятнана яростными укусами и синяками. За все их «отношения» Глеб ни разу не пытался даже по-человечески погулять с ним, сходить на свидание, думал Микита, а потом до него дошло, что Глеб попросту та самая гребанная нимфоманка. ***       

Я опять кручу на пальце прядь, пахну, как мамины духи. Ты хочешь меня снять-снять-снять, а я хочу писать стихи-стихи. Уезжай, чай не допивай. Снег или дождь там — уходи. Пусть хоть всего переморосит, пусть хоть торнадо унесёт вдаль. Может, есть ещё твой трамвай? Может, нет? Всё равно иди. Там промозглый седой февраль — он теперь, как и ты, один. И тебя не жаль, не жаль, не жаль. Хоть в слоу-мо в дыме сигарет Даже в миноре и под рояль, даже под грустную скрипку — нет. Если б ты не любил стихи, превратилась бы в звонкий ямб. Если б был наркотою ты, фитоняшкой бы стала я.

Ярик целовался очень мягко, нежно, с претензией на хоть какие-то чувства; исправно водил на свидания, даже интересно рассказывал о прочитанных книгах, просмотренных фильмах, звал к себе домой проводить досуг, на полном серьёзе помогал с домашними заданиями, особо не лез дальше объятий, интересовался его психологическим состоянием, да и вообще вёл себя очень-очень хорошо; вот только, спустя несколько месяцев таких отношений, которые в теории для Мики бы казались приличным, почти что идеальными, он стал понимать: Ярика в его жизни слишком много, и это душит до сломанных рёбер. На занятиях Ярик сидит рядом, периодически проезжаясь коленкой по его бедру, соприкасаясь с ним локтями, дышит в тишине сосредоточенного класса на контрольной глухо-громко, на расстоянии вытянутой руки обжигая лёгкие. На переменах даже не даёт выдохнуть: тут же начинает рассказывать о очередном артхаусе, либо гей-драме, спрашивать, как дела у родителей, иногда будто случайно встречаясь с ним холодными пальцами в царапинах синих чернил от ручки. Потом отводит домой: либо к себе, в тухлую двушку, пропахшую смертью, либо напрашивается к нему, и словно специально задерживается до пяти вечера, когда обычно отец возвращается с работы. Миките перманентно стыдно, что он водит Ярика домой и родители это знают и видят, но Лев почему-то относится к его однокласснику-парню хорошо ещё со времён их детства, точнее того случая с избиением почти-что-молотком и прибежавшим его успокаивать Яриком, и от этого как-то мерзко. Когда они смотрят вместе фильм у кого-то дома, Мики, опустив голову на плечо Ярика, чувствует запах шоколадных кексов, сливочного масла и каких-то сладких цветов — абсолютная противоположность запаху Глеба, и это радует; Ярик по-джентельменски кладёт ему ладонь через плечо, невесомо поглаживая, целует первые месяцы отношений целомудоенно, провожает вечером до дома и даже порывается взять его рюкзак, на что Микита, еле как сдерживая себя, пытается не послать. И вот однажды Асиман и его тяга к персикам настигли и Ярика. Мики тошнило от одного вида Шаламе — так сильно похожего на Ярика — а когда Ярик собственнически усадил его на свои колени, прижал за талию и стянул свою футболку с принтом mcr, жадно целуя, прямо во время сцены первого поцелуя героев в траве, его чуть ни вывернуло наизнанку; но тело не слушалось и реагировало совсем по-другому: под ладонями Ярика его плавило, выгибало, ноги подкашивались и непроизвольно пытались обвиться вокруг; ладони каким-то образом вплелись в русые пряди, оттягивая, он чуть, чёрт возьми, не застонал в голос; именно в этот момент Микита осознал, что Ярик для него всё это время ни звучал вообще никак. Как пустой абсолютный звон в вакууме. И обычно, вне времени их встреч, он ни разу не думал о нём. И, действительно, «если бы ему платили каждый раз», когда Мики хоть секунду вспоминал о Ярике, стоило им разойтись по домам, либо кому-то из них не прийти в школу, он бы точно «бомжевал». Микита не чувствовал к Ярику ни-че-го, но зачем-то, из жалости согласился с ним встречаться. Поэтому, когда в плейлисте однажды заиграл монеточкин " Каждый раз», хотя он вроде бы кидал в игнор все её песни, Мики начал ассоциировать каждой строчкой своё отношение к Ярику. А потом всё кончилось. Была Канада, изнасилование, каннабис, расставание родителей, кома Вани, он, подобно герою Шаламе, спал с какой-то девушкой, с которой тоже не ассоциировалась ни одна песня, её имя тут же забыл после позорного расставания с рукоприкладством, да и вообще прежняя жизнь казалась тогда чем-то из иного, того, что с ним никогда не происходило. Микита и вовсе забыл запах горячих кексов, которые они вместе готовили с Яриком, едких духов его бабушки, стирального порошка с цветами. Тогда важно было: сатива или индика? А новый Ярик пах смертью и крепкими сигаретами. Сладость исчезла, обесцвеченные волосы с отросшими тёмными корнями спадали жирными паклями, у него в ушах теперь всегда были наушники, поговорить нормально с ним уже нельзя: либо молчит, игнорит, неприятно хмурит густые брови, либо достаёт вопросами о произошедшем в Канаде. Раньше Ярик бегал за ним по пятам, теперь только, как прозвенит звонок, скидывал небрежно учебники в рюкзак и, не глядя, быстро убегал из кабинета, а стоило Мики пойти следом, мог даже и глазом в его сторону не провести. Такой Ярик нравился. Такой Ярик звучал гулкими ударами сердца, трепетными взглядами, дрожащими от одного лицезрения потными ладонями; такой Ярик возбуждал, хотелось получить хотя бы один поцелуй, стать его. Но только один нюанс — такому Ярику Микита Франко, чудик-эгоцентрик с эмоциональными качелями и не адекватными поступками, оказался не нужен. Вообще. Теперь разве что Ярик мог ассоциировать монеточкин «Каждый раз» с каким-то там Микитой. Микитой, который впервые досмотрев до конца гребанное «Назови меня своим именем», проклиная Асимана неисчислимое количество раз, теперь сидел, как чертов Шаламе в финале, под грустную музыку, смотрел в пустоту зареванными глазами с лопнувшими капиллярами, добавляя себе плейлист из фильма в «избранное». Родители обеспокоенно переглянулись. Ваня с собакой замерли. Из кармана толстовки посыпались несколько забытых поржавевших монет, с громким звоном покатившись по паркету в разные стороны. Но Мики даже не заметил, беззвучно шепча словно в трансе: "I have loved you for the last time...Is it a video? Is it a video?"