По ту сторону водной глади

Грохот ударил по ушам. Всё затряслось, закачалось, послышались вопли матросов. Палуба накренилась, пол ушёл из-под ног, и многотонная волна захлестнула корабль, принимаясь жадно, хрустя досками и мачтами, разрывая паруса, пожирать его, начиная с самого лакомого куска — середины. Разлом прошёл аккурат через грот-мачту. Она треснулся у основания, жутко, по-демонически сипло заскрипела, и ударилась всей массой о море. То взревело яростной пеной и волнами. Послышались вопли и крики; показалась тёмная, почти чёрная кровь, но вместе с внутренностями корабля: с порохом, бочками, сундуками, с людьми, с визжащим скотом и прочим, прочим — со всем, что только можно, без разбору выело, поглотило и растворило в себе море. Юнга, ещё совсем молодой, уцепился за борт корабля и повис. Вода, заполонив разлом, принялась втягивать в себя обе части корабля. Челюсти, пенные и неутомимые, клокотали у его ног, подгрызая босую пятку брызгами. В ушах стоял гул. Всё нарастающие волны били по слабому телу, соль разъедала свежие раны, и плечо, очевидно, было вывихнуто от перегрузки. Корабль шёл ко дну, утягивая вслед и юнгу. Тот же мог лишь из последних сил держаться, чувствуя, как бессилие и тошнота подступают к горлу. Парень уже не замечал ни последние бочки, катящиеся, чтобы сгинуть в пучине, ни голос охрипшего капитана, что оборвался слишком резко — неизвестно, вода ли захлестнула в лёгкие, насадило ли его на обломок штурвала, или смерть была ещё более ужасной. Всё бурлило, всё смешалось, всё било в голову и убивало. Его мутило от запаха крови, слишком солёной воды и отчего-то будто плесневелой тухлятины. Юнга едва ли слышал, как вывалился с жалким вскриком из гнезда друг, не доигравший вчера с ним в карты. Но видел, как тот уцепился за борт, близ юнги. — Мо Жань! — вырвался из груди его истошный крик, — Монстры… — он хотел о чём-то предупредить, но лишь хрип прорезал его глотку. Последний воздух вышел из его безжизненного тела. Из груди торчало щупальце с нанизанным на него ещё бьющимся сердцем. Сверкнули два огромных, словно вылитых из белого фосфора, глаза. Уродливая пенистая пасть кровожадно изогнулась, и в нос ударила тухлятина. . . . На морском дне было неспокойно: по водяной толще шла раздражающая жабры рябь, доносились какие-то искажённые шумы и, кажется, какие-то писки. И убежища от этой малоприятной напасти не находилось даже в отделанном кораллами и глубинными алмазами тронном зале подводного дворца. — Снова кораблекрушение? — потирая переносицу в попытке побороть начавшуюся от волнений среды головную боль, обратился к прибывшему с разведки Ши Мею Чу Ваньнин, — И снова его устроила та шайка? — Да, Ваше Величество, — поднимая взгляд, отвечал молодой русал, — Монстры во главе с осьминогом-переростком атаковали людское торговое судно, проломив в середине киль, а за ним и трюмы. Как и всегда, работают быстро и безжалостно, и… — Выжившие? — оборвал король нетерпеливо. — Вряд ли остались. Хотя, может быть, один человечишка… Но ведь вы, Ваше Величество, не собираетесь… — Верно, Чу Ваньнин… — заговорил было советник Хуайцзуй. Но поток воды ударил в лицо подданных, забивая пузырями жабры и глаза. Король исчез через окно — едва ли удалось разглядеть даже, как сверкнула золотом его чешуя. — Чу Ваньнин, несносный ребёнок, да на кой чёрт тебе сдались эти людишки?! — ударил в негодовании плавником о воду советник, пугая любопытных королевских мальков. Однако изменить ничего было уже нельзя. . . . Спасало лишь, что белые, как ядовитый фосфор, глаза, растянутые по обрюзгшей, залитой густой зеленоватой слизью морды, прожёгши юнгу совершенно нечаянно, даже не заметили его и отвернулись. Это шанс спастись? Если Мо Жань сумеет не издать ни звука, если не потонет раньше — да. И потому, чувствуя, как слабеют руки, отчаянно удерживающие тело за обломок борта, пока солёная, густая от крови мутная вода захлёстывает уже по колени, он, сжав до боли зубы, наблюдал за тем, как тёмно-фиолетовое, склизкое, жирное щупальце, мягко изогнулось и потянулось чуть вверх, переплетаясь со вторым точно таким же, передавая человеческое сердце, ещё горячее, истекающее тёмной, почти чёрной кровью, в которой уже, кажется, было всё вокруг, и от стоящего смрада становилось тошно. На его глазах это сердце медленно, с наслаждением и хлюпаньем опускалось в разинутую неровную пасть, почти чёрную, полную вязкой слюны. И так же медленно, растягивая удовольствие, причмокивая и чавкая, потягивая утробно и влажно «м-м-м», это осьминогоподобное, громадное существо пережёвывало добычу. Ненужная более туша мёртвого юнги легко соскользнула с щупальца и ударилась об обломок борта. Тот накренился, уходя почти полностью под воду. Морская пена, жадно бурля, захлестнула доски, без особого интереса поглощая мёртвую посиневшую тушу и жадно тянясь к живому, дышащему и дрожащему, немеющему от страха человеку. — Нет! — вырвался против воли из груди пронзительный вскрик. А в следующее мгновение Мо Жань зашёлся в мокром, рваном кашле, в попытке избавиться от залившейся в рот и нос воды. Тут монстр заметил его. Они столкнулись взглядами. Вызывая новую смердящую волну, окатившую несчастного с головой, он обернулся, хищно разевая пасть. Мо Жань почувствовал, как кровь отливает от всего его существа, замер, мёртвой хваткой вцепляясь в мокрый, скользкий обломок, несмотря на то, что смерть дышала ему в лицо, и этот затхлый смрад плесневелой тухлятины, смрад, поднявшийся с самого дна морского, окутывал его с головой, душил, не пропуская и глотка живительного кислорода. Казалось, ещё мгновение — и лёгкие разорвёт на части. Казалось, впрочем, что так даже будет легче, чем стать ужином для монстра. Шанса спастись всё равно не было. Совсем скоро он умрёт. Обычно, в такие моменты перед глазами мелькает вся жизнь, радостная или печальная, мерная или бурная — но целая, полная жизнь, со всеми ею штормами, с выкриками за игрой в карты и вечерами в барах, когда напивался до беспамятства. Но Мо Жаню было едва ли семнадцать. Ему ещё нечего было вспоминать — разве что вчерашнюю игру в покер, не доигранную из-за окрика капитана. Игру, которую уже не выйдет доиграть: все игроки покоятся в кровавых пучинах. Остался только он. И они манят его за собой, утягивают за отяжелевшие, оледеневшие ноги. Нет. Нет-нет-нет. Ещё слишком рано. Слишком. Прошу, кто-нибудь… Но кто придёт на помощь в открытом море, посреди кровавых обломков корабля, к нему, окружённому монстрами, что в одно мгновение, накинувшись, могут переломить мощный толстый киль торгового корабля? Щупальце под гортанный хохот двинулось к нему. Юнга не закрывал глаз — смотрел в упор. До конца. Пока леденела в жилах кровь. Пока он ещё делал рваные, последние вдохи. Вдохи прервались — щупальце обвило его тело, пережимая грудь, сомкнулось толстым кольцом на шее, отрывая от обломка корабля, и он безвольно повис, ощущая, как задыхается. Перед глазами всё плыло, обращалось в пятна, и последнее, что помнит Мо Жань: ударивший в нос тухлый влажный смрад, шум моря, два белых фосфорных пятна глаз… чей-то крик: «Отпусти его!» — и золотая, слишком чистая вспышка света, и чьи-то приятные, шелковистые и белоснежные, как нефрит, руки, и в них, кажется, кинжал… Воздух вновь проникает в лёгкие, но это уже бессмысленно. Становится так легко, и он уже ничего не помнит — сознание покидает тело, то обмякает, отдаваясь судьбе. . . . Судьба же, очевидно, всё же пока не желала вернуть душу юнги по имени Мо Жань в круг перерождения. Ослепительно яркий, приятный и горячий свет ударил в лицо, заставляя поморщиться, согнуться в попытке скрыть глаза от него, но в результате лишь закашлявшись, отхаркивая остатки морской воды, пропитанной кровь. Капли этой малоприятной жидкости упали на песок, оставляя на нём тёмные пятна, от одного вида которых после пережитого становилось не по себе. Постепенно возвращались выбитые волнами из головы последние воспоминания; во всём тела, а в особенность в вывихнутой руке пульсировала боль и что-то неприятно жгло в области груди и шеи. Вместе с этим Мо Жань начинал ощущать, как противно липнут к телу вымокшие рубаха и штаны, под которые к тому же теперь набился песок. — Очнулся? — послышался рядом торопливый плеск воды, и вместе с прилившей к берегу волной его босых ног неловко коснулась чья-то белоснежная рука. Подняв глаза, Мо Жань увидел правильное красивое лицо со сведёнными беспокойно к переносице бровями. Приглядевшись получше, он заметил, что длинные и чёрные, как безлунная ночь или заморский шёлк, волосы, струящиеся по аккуратным плечам, собраны на затылке в пучок странной лентой, какой на суше найти невозможно, и украшена она ракушками и жемчугом. А в лучах полуденного солнца ярко переливалась белая чешуя и она же отливала золотом; полупрозрачный, роскошный плавник русала несколько нервно и нетерпеливо бил по мокрому песку, — Мы сейчас на необитаемом острове, — пояснил тот кратко, притягивая к себе растерянного юнгу, задирая на нём рубаху и осматривая грудь, которую недавно ещё так грубо сжало щупальцем, — Хотел доставить тебя к твоим, к людям, но, прости, я не смог… — он на секунду замер, поджимая губы, вздохнул, а после продолжил, — В общем, эта была единственная суша, которую я нашёл на доступном расстоянии. — Но… — откашливаясь и поспешно выдёргивая из чужих рук свою рубашку и себя, удивился Мо Жань, как и любой молодой человек, отходящий от потрясений крайне быстро, — Я не помню ни одного острова на горизонте. Должно быть, вы очень долго до сюда плыли… И… — он замялся, не зная, как спросить, и взгляд его забегал от хвоста к морю безграничному и так неправильно спокойному морю, и обратно. Спрашивать, впрочем, было необязательно. Чу Ваньнин и сам догадался обо всех вопросах, что могут возникнуть в человеческой голове. — Да, я русал, Чу Ваньнин, — пауза. Вслед за человеком он оборачивается к морю, и в глазах феникса отражается боль, словно он сам пострадал в той бойне, — Ты пролежал без сознания несколько часов, всё давно утихло. Остатки корабля ушли ко дну, монстры скрылись. Мне удалось спасти только тебя. — Значит… Вы спасли меня от тех монстров? — глупо спросил Мо Жань, уставившись на русала, смотревшего всё ещё смотревшего вдаль моря, но теперь скорее устало. Рукой он держался за плечо. Сперва юнга не придал этому значения, но теперь взгляд зацепился за проступившие из-под пальцев тёмно-красные капли, — Вы… вы ранены?! — парень бросился к русалу, насильно отнимая руку того от плеча. Белое, словно принадлежащее мраморной статуе античности, плечо было рассечено почти до кости, а края раны были обуглены и покрылись волдырями, — Почему вы раньше не сказали? Это… Это ведь тот монстр вас?.. Чу Ваньнин долго и непонятливо всматривался в обеспокоенное лицо напротив, нахмурившись, а после резко оттолкнул человека. Мо Жань, не ожидавший подвоха, упал, распластавшись на песке. — Ни к чему было говорить тебе об этом, — помедлив, отрезал русал, вздёрнув по-королевски подбородок, — Ничего серьёзного не произошло. Я же не человек, рана сама заживёт. — Но, судя по вашим словам, бой произошёл пару часов назад, а кровь до сих пор не остановилась. — Остановилась. Но рана снова открылась, — теперь Чу Ваньнин, сжав здоровой рукой плечо, и вовсе отвернулся, не желая разговаривать со слишком проницательным мальчишкой. Воцарилось неловкое молчание. Взгляд Мо Жаня упал на камни, о которые с тихими брызгами разбивались волны и смывали медленно, но верно кровь. Много тёмной, багровой, медленно размывающейся в алые пятна крови. Рядом лежали кинжал и разорванный полупрозрачный плащ из неведомой, созданной в глубинах океана, материи. Очевидно, то была королевская накидка правителя вод, которую тот пытался использовать в качестве бинта. Обрывки этого материала, скользкие и совершенно не подходящие для обработки ран, особенно непослушные в неумелых руках, постоянно сползали с плеча, и даже финальная, самая удачная перевязка, не продержалась долго — лоскуты лежали и около хвоста самого раненного, теперь упрямо смотрящего куда-то вдаль и не думающего даже чуть сгорбить спину от боли. А боль действительно была едва ли терпимой. Вскрывшаяся рана пульсировала и горела, и, кажется, от стремительно покидающей его тело крови у Чу Ваньнина начиналась лихорадка. Вот только бросить парня так он не мог, а потому терпел. «Надо поскорее убедиться, что он в порядке, и возвращаться во дворец, — решил король, но промедлил ещё с несколько секунд, предсказывая нерадостную картину своего возвращения: — Наставник будет ругаться». — Щупальца «того монстра», как ты назвал главу местной шайки, могут оставлять не только ссадины и рваные раны при ударе, но и ожоги при соприкосновении с кожей, — наконец заговорил Чу Ваньнин, поворачиваясь обратно к спасённому и пододвигаясь, — Мне надо убедиться, что ты не получил от него серьёзных увечий, тогда… — Никаких ожогов у меня нет, он хватал меня через рубашку. Только рука, кажется, вывихнута, — оборвал его Мо Жань. Сделал небольшую паузу, пытаясь пошевелить рукой, но лишь убедился в диагнозе: резкая боль пронзила плечо, он простонал болезненно сквозь сжатые зубы, но конечность так и не сдвинулась с места, — Да, вывихнута, — с горечью сказал он, помедлил, о чём-то задумавшись, и вдруг усмехнулся. — Что смешного? — поморщился Чу Ваньнин, у которого, откровенно, было отвратительное настроение: голова кружилась, совсем скоро он уже наверняка потеряет сознание, а этот малёк, находящийся в не менее отчаянном положении, смеётся. — Смешного ничего, — покачал головой Мо Жань, но лицо его озаряла улыбка, от которой на щеках появлялись забавные ямочки, а в глазах горела некая спасительная идея, — Но в нашем положении есть кое-что хорошее. Мы застряли тут вместе, так что можем помочь друг другу: не без вашей помощи, но я перевяжу вам руку, я много раз видел, как это делает бортовой лекарь, а после вы вправите мне руку. Что думаете? Чу Ваньнин согласно кивнул, и они приступили к обработке ран. Самым сложным был первый этап — совместными усилиями перетянуть кровоточащую рану на плече русала — и над ним пришлось танцевать чуть ли не с бубном. Главная роль была отведена Мо Жаню, его здоровой руке, а русал лишь придерживал бинт, натягивал его когда нужно и поправлял — одним словом, исполнял роль второй руки. Однако морской король не только совершенно не умел обрабатывать раны, но и, очевидно, от природы совершенно не был к этому способен: разорванная на лоскуты рубаха юнги постоянно выскальзывала из аккуратных пальцев, и он всё никак не мог ухватиться за ткань так, чтобы сохранить необходимое натяжение, из-за чего на лице его залегла глубокая тень, губы сжались в тонкую линию и смотреть в глаза юнги стало решительно невозможно. Слишком стыдно. Но Мо Жань и не думал обращать на подобное внимание. Ошибки нового знакомого не вызывали у него раздражения, и он, придвигаясь лишь ближе для удобства, мягким голосом, что невольно опалял бледное ухо русала, поправлял его и поддерживал, а улыбка, лучезарная и лёгкая, кажется, и вовсе не сходила с его лица. Даже наоборот, становилась лишь ярче в самые неловкие моменты. Например, когда Чу Ваньнин в очередной раз уронил лоскут, дёрнулся рефлекторно в попытке поймать, но по итогу лишь столкнулся с Мо Жанем лбами, и оба, не удержав равновесие, завалились на песок едва ли не в обнимку. — Я… Прости, — шумно выдыхая и заливаясь пунцовой краской, проговорил Ваньнин, пытаясь поспешно подняться. Однако боль в руке, на которую он чуть не опёрся, заставила его с болезненным стоном упасть обратно. Аккурат на Мо Жаня. Хвост, отблёскивая золотом на солнце, беспомощно распластался меж человеческих ног. Осознав, сколь неловким стало положение, король вод потерялся совершенно и не мог даже ничего сказать. — Ничего страшного, не извиняйтесь, — лишь отмахнулся юнга, смеясь и складывая руку на чужую поясницу, — Сейчас выкрутимся. И они действительно выкрутились. Мо Жань помог русалу аккуратно соскользнуть с себя, а после поднял, с усилием размахнувшись ногами, корпус, сел на колени и протянул руку русалу, помогая и тому принять сидячее положение. В этот день с лица Чу Ваньнина краска больше не сходила. Ему было слишком неловко, слишком стыдно и обидно за свою неловкость, за своё бессилие на суше и, больше всего, за то, что он совершенно ничего не мог с этим сделать. Тому, кто привык к воде, нелегко приспособиться к тяжести воздуха. Он оказался зависим от человека — слишком опасная ситуация для русала. Однако Чу Ваньнин на время совершенно позабыл об этом, и одна слабая, едва заметная улыбка даже промелькнула его на губах. Промелькнула — и не осталась незамеченной. Но Мо Жань пока предпочёл смолчать об этом, дабы не спугнуть своего гордого спасителя. Наконец с раной Чу Ваньнина было покончено. Передохнув немного, они принялись за вывих Мо Жаня, и оказалось, что вправлять руки гораздо проще, чем их перевязывать: королю стоило лишь потянуть безвольную конечность юнги так, как тот указал, а после Мо Жань сам извернулся, как надо, покряхтел — раздался хруст, и рука вновь обрела способность к движению. — Ну вот и всё, — подвязывая на всякий случай остатками рубашки руку, выдохнул Мо Жань весь красный от напряжения и только что пережитой пытки, — Как вы себя чувствуете? — Я в порядке, — сухо ответил Чу Ваньнин. Он был бледен, утомлён слишком долгим прибыванием под палящими лучами солнца, и голова ещё немного кружилась от недавней потери крови. Заметив это, Мо Жань поднялся на ноги и, ничего не уточняя, потащил русала к воде, — Ты!.. Твоя рука ведь ещё не… Не стоит… — но его возражений не слушали, и вскоре он уже сидел на мелководье, и приходящие волны приятно густились барашками у его груди. Мо Жань стоял рядом, смотря на кажущуюся бесконечной морскую пустыню. Ещё недавно там развернулось отвратительное кровавое месиво, но теперь всё было тихо, чисто и совершенно, и лишь какая-то смутная, тупая боль в груди, в самом сердце, и остаточная боль в руке напоминали о том, что произошедшее не был лишь страшным сном. Юнга замолчал слишком надолго, и Чу Ваньнин решился прервать тишину вопросом: — Ты как, Мо Жань? — А?.. — парень не сразу понял, что к нему обращаются. Вопрос русала вытянул его из омута собственных мыслей, — Я в порядке. Рука почти не болит уже, не волнуйтесь. — Я не об этом. — Близких мне людей на том корабле не было. Разве что один приятель, но он был мне другом лишь за игрой в карты, — вздохнул тяжело Мо Жань, прикрывая глаза, — Я нанялся на корабль юнгой, чтобы не умереть с голоду на улице. До этого с экипажем я знаком не был, так что не успел сильно ни к кому привязаться. Если честно, я уже успел попрощаться с жизнью, успел даже порадоваться, что встречусь на том свете с мамой… Но вы спасли меня. Знаете, так странно быть спасённым русалом, народом, от которого ожидаешь лишь собственной смерти. — Наши виды не ладят, это правда, — после длительного молчания наконец сказал Чу Ваньнин. Голос его звучал ниже и тише, подавляющий всякие рвавшиеся наружу гадкие эмоции. Тонкие пальцы его впились в подводный песок, — Но я бы хотел это исправить. Вражда между русалами и людьми началась сотни лет назад из-за глупости человеческого правителя и спесивости нашего… — он остановился, сглотнул и продолжил, утопив тяжёлый взгляд в воде, — Такое глупое недопонимание, а мы до сих пор друг друга ненавидим. — Я не ненавижу вас! — вскочил Мо Жань, поднимая волны, — Вы спасли мне жизнь, и я готов отплатить вам тем же, — он немного помедлил, и вдруг его горячие руки сомкнулись на талии Чу Ваньнина, крепко прижав к себе его отдающее приятной прохладой тело. Человек обнял русала со спины, утыкаясь неловко носом в мокрые бархатные волосы, и заговорил у того над самым ухом: — Я никогда не верил в россказни о русалках, о их кровавых деяниях, безграничной ярости, злобе и уродстве. И вот вы, ярчайшее доказательство того, что все они неправы… Но только, боюсь, ни вас одного, ни даже нас двоих не хватит, чтобы переубедить весь мир. — Не уверен насчёт людей, но, возможно, у меня выйдет переубедить свой народ, — возразил Чу Ваньнин, — Я не сказал раньше, так как не знал, как ты к этому отнесёшься, но я… — Ваше Величество! Ваше Величество, вы где?! — пронзил воздух окрик Ши Мея и ещё одного солдата, уже, кажется, отчаявшихся отыскать своего господина и принявшиеся осматривать поверхность, — Ваше Величество! — заметив наконец его на берегу далёкого острова, солдаты резко развернулись и поплыли к нему, — Ваше Величество! Как вы? Плывите скорее сюда! Что вы там делаете? И Чу Ваньнин, не успевая ничего объяснить Мо Жаню, исчез в морских водах. Человек мог лишь ещё с несколько десятков секунд наблюдать, как отливала золотом белоснежная чешуя короля прежде, чем тот скрылся вместе со своими подчинёнными в глубинах.