бессмертник

Волосы, некогда сиявшие пламенным золотом, теперь спутались и неопрятно спадают на тонкие плечи. Глаз, чистой голубизны неба, не видно за мутной пеленой. Дазай издаёт едва слышный звук, полный скрытого... испуга? Совсем не привычно ощущать себя настолько уязвимым, непрочным и безвольным сейчас, когда сознание словно бушующими волнами кидает его в пятнадцатилетие. Когда вроде бы жестокость и твёрдые грани льда, покрывавшего для других его сущность, давали понять, что прикасаться к хрупкой и властной мафиозной кукле нельзя ни в коем случае, но в то же время что-то в его картине мира стремительно трескалось по швам. Что-то... — Что-то до такой степени страшное, что проникает в самое нутро, настолько неприкосновенное и заплесневелое, нетронутое годами, что давно уже забытое. Дазай никогда не был ни оптимистом, ни пессимистом, ни вообще хоть кем-то. Всего лишь телом, хотя, надо признать, с незаурядным, изощрённым хитростью умом, однако какое это имело значение для мира, в котором он жил? Наверное, и впрямь никакого. Погружённый в апатию и абсолютное безразличие по всему, он только ждал своего шанса — шанса быть проглоченным пустотой, стёртым со страниц злополучной книги. Чуя этого не понимал. В нём, словно пламя, горела жажда жизни. Даже если всё это — совершенно бессмысленный и бесполезный процесс. Но Дазай при этом с каждой секундой неотвратимо ощущал, как реальность от него ускользает. Или то, что видел он, и было настоящей реальностью? — Чуя смотрел на него с портретов, заказанных Дазаем же; смотрел зеркально чистой синевой проницательных глаз, слегка сощуренных в совет привычной манере, вспыхивал янтарным огнём рыжих прядей и ненавидел. Впрочем, об этом Дазай не мог судить беспристрастно. Однако это было бы более чем справедливо — месть, если так не можно назвать, за испорченную жизнь. Хотя странно. Очень странно. Потому что в привычной картине мира Дазая загробной жизни, или ее подобия, не существовало. А сейчас, вернувшись в свою квартиру, он обнаруживает нечто, что, совсем не смущаясь и громко шаркая домашними тапочками, перемещается по квартире со знакомым скрипучим звуком. Открывает дверцы шкафа, задумчиво цокает и кряхтит, словно живое и совершенно нормальное существо. В ушах зазвенело, и в горле застрял колкий шерстяной ком. Это не было ходячим трупом — он не осунулся, не посинел, покрывшись гнилостной сетью вен, и в его пустых глазницах не копошились мерзкие личинки — но он определённо был мёртв. Он казался таким же живым и одновременно мёртвым, как актер со старой киноплёнки. Попросту несуществующим. Дазай осторожно крадётся на цыпочках по холодному полу, не смея даже дышать перед этим странным зрелищем. Он с тщательностью опытного хирурга изучает каждый сантиметр его крепкого тела, румяной кожи, аккуратных изгибов и будто сверяется с настоящим Чуей, потому что это, чем бы оно ни было, по всем законам логики сейчас должно быть мертво. Но оно здесь. Беглый взгляд Дазая ухватывает из глубины тёмной ванной бритвенное лезвие, и тот напряжённо стискивает зубы. И Чуя... Отчего-то всхлипывает и тут же яростно вытирает мелкие слезинки рукавом домашней юкаты, хлопая кулаком по столу в порыве гнева. На его обнажённой шее, изящной и любимой до боли, будто нежная ветвь яблони, виднеются едва сошедшие красные отпечатки ладоней. — Чуя сначала и не подозревал, какой зверь живёт внутри него. По его ощущениям, он обладал немыслимой силой, которой сам управлять едва мог — лишь некоторой её частью. Осознание пришло, когда зверь вырвался наружу, унеся с собой десятки жизней. Яростно уничтожая все вокруг, он рвал и метал, пока люди в ужасе и спешке пытались его остановить. Его способность стремительно брала вверх, уничтожая разум, вычищая со стенок черепа остатки мышления, и Чуя думал: «Зверь — это я». Ослеплённый бешенством, он не видит ни преград, ни боли, ни разрушения. В безумстве и агрессии нет смысла, но отчего-то весь организм просит больше. Прикосновение резкой, жгучей болью пронизывает тело электрическим разрядом. На мгновение ослепляет синеватая вспышка, и всё тяжелеет, словно наполняется свинцом, вялостью опухших конечностей. Сквозь туман и пелену далёкого звона слышатся тусклые голоса. — Дар сработал. Как он? — Пока в состоянии шока, но скоро очнётся. Приготовьте помещение. Благодарим вас, господин Дазай. Затем всё смолкает, затухает окончательно. Чуя ощущает, как стремительно проваливается в глубокий обморок. — Чуя всегда бережно хранил запрятанный внутри него огонь, который каждую секунду стремился вырваться наружу. Больше всего он вновь боялся вернуться к тому же состоянию неконтролируемой ярости, окончательно потеряв свой человеческий облик. После нескольких лет, проведённых с Овцами и жестокого напададения на их совет, Чуя вступает в мафию, где Дазай — спаситель и избавитель, имя которого навсегда врезалось в память и продолжало всплывать долгие годы, — оказывается худощавым, бинтованным подростком одного с ним возраста со всклоченными волосами и отвратительной стальной искоркой во взгляде, не исчезающей даже во время улыбки. Весь его образ, от ухмылки, напоминающей оскал ощерившейся псины, до суицидальных наклонностей и бессмысленной холодной жестокости — всё в нём вызывает рвотные позывы. И всё же, он оказывается единственным, кто в состоянии справиться с ним и его скверной способностью. А Чуя, впридачу к званию члена Исполнительного комитета, получает старую шляпу, словно в насмешку над своим прошлым. Туманное детство всплывало в голове лишь короткими обрывками — взрыв, липкая тьма и силуэт призрачной руки, ставшей символом спасения. При воспоминании в груди что-то переворачивается — алчный змей, глупый и жестокий, запечатанный внутри и окрещённый Арахабаки, даёт о себе знать. Чуе дали знать, что он существует с великой целью — быть сосудом для могущественной сущности, черпая силы и образуя для мафии свою Смутную Печаль. Он — их козырная карта, и всё благодаря бушующему внутри пламени Бога. Может быть, именно поэтому он чувствует, что может не бояться быть брошенным на произвол в случае провала. Благодаря Арахабаки он приобрёл свое место в мире. — Дазай поднимает его руку над головой, через пальцы посылая голубоватый разряд. Змеистые раны и нарывы начинают тихо затягиваться, а Чуя заметно обмякает и обессиленно оседает на землю. — Знаешь что, Чуя? — тихим, обыкновенно безэмоциональным голосом начинает Дазай, и тот поднимает на него уставшие глаза. — Я восхищаюсь твоим внутренними огнём. С тех пор, как я обезвредил тебя тогда, в лаборатории, я не перестаю вспоминать о твоей животной ярости. Твоё появление в Йокогаме взбудоражило не только обычных граждан, но и всю мафию, включая меня, — он улыбается с лисьим прищуром во взгляде. Чуя хмыкает и утирает с губ остатки крови, пробуя языком железный вкус. — Захвалить меня пытаешься? — издевательски вопрошает он, ложится на землю и тяжело вздыхает, чувствуя, что на грани обморока. — Зря. Ты нехило промахнулся, если считаешь, что Арахабаки можно считать моим поводом для гордости. — Я всего лишь выразил свои чувства на твой счёт, — обидчиво, полушутя отвечает Дазай. — Мне показалось, что тебе понравится узнать, что я от тебя без ума. Чуя лишь отмахивается, морщась от его шутливого лицемерия. — Донеси меня до базы, — из последних сил просит он, кряхтя, кашляя, оставляя на воротнике рубашки и грязной жилетке кровавые разводы. — Конечно, напарник, — Дазай расплывается в улыбке и берёт его под руки. Едва ли не в бессознательном состоянии Чуе кажется, будто он чувствует на своих ладонях нежное туманное прикосновение, совсем не похожее на осторожное Дазаевское, и совсем забывается. — Капли дождя стучат по шляпе, а каблуки быстро цокают по асфальту. Чуя ровняется со знакомым зданием офиса, одним рывком распахивает дверь и, торопливо вбегая по низким ступеням, вносит внутрь запах свежести. — Где Дазай? — запыхавшись, бесцеремонно выкрикивает он с порога под вопросительные взгляды детективов. К счастью, временное перемирие позволяет избежать лишних вопросов. Мелкий пацанёнок с чёлкой набекрень, его подопечный, испуганно хлопает глазами и пожимает плечами. — Мы не видели его с самого утра, Чуя-сан. Но это нормально для него, исчезать и не появляться до самого вечера, так что... — Ясно, — отрезает он и тут же спрыгивает вниз, торопясь к зданию общежития и проклиная его вшивую макушку. К горлу подкатывает тревожный ком. Что-то внутри вопит о неладном. В руках звенит связка ключей, пальцы судорожно перебирают железки в поисках нужной. Чуя прикусывает губу и выругивается, пытаясь попасть по замочной скважине, промахиваясь и сбивая костяшки в исступлённой злости. Распахнутая настежь дверь ударяется о стену. Чуя мечется на пороге. Его встречает глухая тишина и витающие в воздухе частички пыли. Ни намека на чьё-либо присутствие. Чуя оседает на пол, закрывая лицо ладонью и больно стискивая зубы. Картина маслом — безысходность, одиночество, тишина. Чуя внимательно осматривает квартиру в поиске подсказок. На кухонном столе упаковка старых овсяных хлопьев, грязный нож, скатерть в крошках и пыльные прозрачные занавески, сквозь которые проливаются тусклые солнечные лучи. В ванной использованная бритва с остатками вьющихся волосков и крови. В комнате включенный шипящий магнитофон всё с той же отвратительной пришпиленной к нему запиской: «Если ты это читаешь Чуя, значит, мне жаль. Ты этого не заслуживал, как не заслуживал и того, чтобы опуститься вслед за мной на такой уровень. Я просто хочу раз и навсегда прикончить демона, засевшего внутри тебя, если нет другого способа». Если скоро Дазая объявят в розыск, Чуя не удивится: скорее, сам ринется на его поиски, обшарив каждый уголок Японии. Если скоро поступит сообщение о том, что найден его истерзанный труп, Чуя не удивится тем более. — Дазай начинает осознавать. Маленькое лезвие, скользнув по ладони, выпадает. Рана тут же затягивается с шуршащим звуком и оставляет на руке змеистую полосу. «Что же я наделал...» Он больше не прячется — взгляд Чуи проходит сквозь него, заставляя поёжиться, но не задерживается на его скрытой фигуре. Шаги по скрипучему полу отзываются мёртвой тишиной. Дверь не поддаётся, словно вросшая в пол, и любые попытки вырваться наружу рассыпаются об этот камень преткновения. Он вспоминает вновь, как засияли алчным светом змеиные зрачки, кожа покрылась язвами, как вспыхнули и вздыбились рыжие волосы адского создания. Сигнальные огни разрезали тишину. Раздались оглушающие взрывы и злобное шипение, предвещающее начало катастрофы. Дазай раскинул руки, наслаждаясь зрелищем, и зверь ринулся к нему. Глаза выцвели, потускнели, его лицо осунулось, как у мертвеца — на шее виднелись следы удушения, однако жажда в чистом виде продолжала двигать им, словно соломенной куклой. Холод сковал горло, хотелось кричать, но он лишь влился вместе с ним в кипящий поток. Гравитация покинула его тело. Красная буря застилала горизонт, а внутри стало необычайно пусто. Теперь это он сосуд. Глядя на сероватую кожу в отражении и стеклянные зрачки, он понимает, что давно мёртв. Чуя инстинктивно дёргается от шороха за дверью, но тут же понимает, что ему послышалось.