Сердце Декабря.

      Пряча озябший нос в шерстяном шарфе красного цвета, она с какой-то тоской оглядывала сияющий огоньками город. Всюду сновали люди, таща в дом пахнущие лесом и смолой еловые ветви. Все готовились к празднованию Дня Святого Солнца.       В последнее воскресенье декабря ремесленники, пахари, скотоводы и другие рабочие — все благодарят уже уходящий год за урожайность. Пожинают плоды своего труда и набираются сил перед подступающей весной. Веселятся до самого восхода солнца.       В Эсфрале зима наступала достаточно рано. Уже к концу ноября столбик термометра падал ниже двадцати градусов, а на улицах лежали сугробы. Море тоже начинало замерзать, поэтому корабли до весны оставались в огромных портах.       Декабрь был самым суровым месяцем из всех двенадцати в году. Месяц, когда от холода не спасали ни несколько пледов, ни сам огонь.       Погода жаловала жителей Эсфраля только ко Дню Святого Солнца, точно ей управлял кто-то. Вьюги завывали не так агрессивно, снег прекращал бить лицо льдом, а температура поднималась выше отметки в минус тридцать.       Сапоги с подкладкой из овечьей шкуры совсем не грели, а пальцы ног продрогли. София не знала, зачем шла туда. Зачем поднялась из тёплой постели? Что она хотела увидеть?       Игральный дом, носящий символичное название «Семь грехов», освещался несколькими лампами, которыми и привлекал внимание. В остальном здание оставалось непримечательным. Снег под ногами захрустел чаще.       Покрасневшие щёки обдало теплом, а горьковатый запах дороговизны ударил в нос. Огромный зал, переливающийся красным в сочетании с зелёным, больше не казался столь чуждым. Множество голосов, сливающихся в одну какофонию, давили на барабанные перепонки.       София стала посещать заведение регулярно, издалека наблюдая за игрой одной привлекающей её женщины. Она всегда сидела в компании трёх мужчин, попивая сладкий ликёр, а к утру покидала «Семь Грехов» с одним из них. Сегодня у неё под прицелом рыжий балагур, задумчивый брюнет и обходительный шатен. У кого же наибольший шанс?       Как и всегда, София присела за небольшой столик, внимательно наблюдая за происходящим. Зрение вампиров не уступало орлиному: упустить что-то не получится. Анника — хороший игрок во всех смыслах этого слова. Она ведёт, помимо игры в покер или рулетку, свою. Она выбирала мужчину, с которым уйдёт и проведёт остаток ночи.       Чем Софию могла привлечь обычная смертная? За свой век вампирша успела познакомиться со многими, но прежде не доводилось встречать подобных. Холодный и расчётливый взгляд карих глаз, смотрящих на всех с упрёком, надменностью. Излишняя категоричность. Не существует наполовину чёрного и белого: либо то, либо другое. Своевольные нравы и устои в жизни. Анника никогда не стала бы демонстрировать эти качества лишь на публику. Эта девушка просто такая, какая есть. С невыносимым характером и желанием украсть у судьбы как можно больше, со стальным стержнем внутри. Может, Анника похожа на неё, поэтому так и манит Софию?       Короткая улыбка коснулась её губ. Все трое мужчин почему-то поднялись и отправились к выходу. У неё появилась прекрасная возможность, наконец, сократить дистанцию, выступив не в роли наблюдателя. В эту ночь она будет решительнее. Удача должна остаться на стороне Софии.       Грациозно ступив на красный ковролин, фон Гельц, не проявляя и капли страха, подошла к её столику. Анника уже давно приметила вампиршу. Глядя на Софию с равнодушием, она зарылась пальцами в пушистую шевелюру, поправляя. Ликёр в бокале закончился. — Здравствуй. — Здравствуй, маленький орлёнок, —ухмыляясь, проговорила захмелевшая Анника и подозвала официанта.       София хищно улыбнулась. — Ты не изменяешь своим интересам, — она кивнула на выход. — Ты меня заинтересовала несомненно больше, — отпив налитый ликёр, девушка прикусила губу. — До чего же настойчивая пташка! Изо дня в день приходишь! Я уже хотела подойти к тебе сама, но не отказывать же себе в удовольствии понаблюдать, насколько ты терпелива? Или, может, пуглива?       София бесцеремонно присела с ней рядом и придвинулась поближе, то ли намекая, то ли ставя перед фактом, что сегодня исход будет другим. Она её дразнит, распаляет интерес. — А, может, пуглива всё же ты, поэтому и уходишь каждый раз с неизвестными мужчинами?       Девушка, чуть хрипя и кашляя, посмеялась. Кажется, она чем-то больна. — Неужто ревнуешь? Не переживай, он просто провожает меня до дома. Ничего интересного не происходит, — Анника вновь поправила пушистые волосы.       Фон Гельц от удивления распахнула глаза. Девушка в ответ рассмеялась. — Я так и знала, что поведёшься. У тебя в голове верное представление, чем мы занимаемся после, но ты не хочешь в него верить, а зря-я…       София лукаво оскалилась, показывая ровные и острые клыки, блещущие белизной. —Но ты же вознаградишь мою настойчивость, ведь так?       Её поразила собственная смелость. Она прежде никогда не решалась провести ночь с незнакомкой или незнакомцем. Но попробовать отчего-то хотелось. Тем более с ней. — Более того, я хочу продолжить наш разговор уже в моей спальне, — протянула Анника и скользнула ладонью по её бедру. — Надо же, я думала, что ты и не решишься, — точно дразня, ответила София. — Кого из них ты хотела выбрать? — Шатена. Он мне нравится своей обходительностью. Наверняка нежный и чуткий, — склонившись к уху, проговорила Анника.       Ей нравится София. Такая гордая и статная, словно орлица. Такая же опасная. И это чувство так будоражит, разгоняет по венам кровь. Анника хочет обладать Софией, поэтому не упустит возможность провести с ней ночь. Может, даже не одну… — Я ставила на брюнета, — протянула фон Гельц, взяв её за руку. — Ты меня очень плохо знаешь, — дыханием она скользнула по губам. — Я и хочу это исправить, — София в нетерпении потянула её за собой.

***

      Открыв глаза, она сразу поняла, что находится не в своей спальне. Вампирша уставилась взглядом в потолок, пока вспоминала произошедшее. На её лице появилась малость похотливая ухмылка. Фон Гельц определённо не зря согласилась на подобное.       Рядом кто-то зашевелился. Повернув голову, она приметила обнажённое тело Анники. Та кашляла в подушку, морщась. — С тобой всё нормально? — Да. Эсфраль постоянно покушается на мои лёгкие, — она попыталась вернуть своему голосу льющуюся мягкость и ровность, но не получилось.       Анника хрипела. Кажется, это далеко не простуда. И не нужно быть лекарем, чтобы придти к такому выводу. — Тебе бы никогда не хотелось стать вампиром? — фон Гельц пальцами скользнула вверх по животу, к самой груди. —Ни болезней, ни месячных, ни нежеланной беременности. Вечная молодость.       Она перечисляла доступные после обращения привилегии с невероятным удовольствием, но девушка, явно не оценив их, лишь строго посмотрела на неё. — Нет. Я достойно приму смерть, будучи человеком.       Ни колебаний, ни секунды на размышления. Исключительная уверенность. — Если я и больна, не хочу даже пытаться спасти свою тушу от участи быть закопанной на пару метров вниз, — Анника опустила взгляд на свои руки.       Они старели. Неизбежно. Кожа покрывалась некрасивыми морщинами, иссыхая и обнажая нити голубых вен. В отличие от аккуратных пальчиков Софии, её казались не такими уж прекрасными, а скорее даже отвратительными. Может, Анника решила носить перчатки далеко не от холода? — Ты напоминаешь по нраву суровый месяц декабрь. Не идёшь на компромиссы, чёткая жизненная позиция и этот холод, с которым ты смотришь на остальных. Я поначалу приняла тебя за бессмертную, — София провела кончиками пальцев по спутанным прядкам.       Фон Гельц находила прекрасными эти тугие кудри, которые Анника унаследовала от матери. Та работала в небольшом магазинчике и продавала ручного пошива вещи. Невероятно красивые. С различными вышивками из качественной ткани или шерсти. — Хитрый маленький орлёнок, —по-детски захихикав, произнесла она. — Обычно после очередной ночи с каким-либо мужчиной я на утро выпроваживаю его, даже не спрашивая имени. С тобой же хочется поступить иначе, София.       Анника чётко обратилась к ней по имени, как бы показывая, что она, без сомнений, здесь на особых правах и что может рассчитывать на иное стечение обстоятельств. — Даже так, — тянет фон Гельц, усаживаясь на колени, и скидывает тёплое одеяло, открывая вид на красивое молодое тело. Подтянутая и упругая грудь мгновенно покрывается мурашками от холода. — Я хочу узнать тебя ближе. Ты определённо стоишь моего внимания, — она касается коленной чашечки, осторожно, боязно, точно прикосновение станет смертельным для неё. — Откуда ты?       София глянула свысока, чувствуя вкус победы. Она смогла заинтересовать, растопить безразличие. Сердце Декабря теперь в её руках. — Из Лонтвуда. —Там, наверное, очень тепло, — собеседница мечтательно зажмурилась. — И столько палящего солнца… Деревья сочной оливы и кустарники винограда!       Она ложится на живот. У неё появилась хорошая идея на период после длительной зимы. — Ты мечтаешь побывать там? — оказавшись у самого лица, поинтересовалась София. — Я мечтаю побывать там, где солнце, — смертная опустила взгляд, точно стыдилась причины. — Но это не для меня. Здесь воздух более чистый. Горы с солевыми пещерами. Тут безопаснее.       Лекарь настоятельно рекомендовал проводить больше времени на воздухе, отказаться от употребления табака и, наконец, завязать с алкоголем. Даже короткие зимние прогулки могли пойти на пользу. По правде говоря, он не знал, как продлить жизнь тому, кто добровольно решил утопиться. — Так нужно, — неожиданно ледяным тоном выдала девушка.       София подобралась ближе. Ей хочется выведать, почему же так нужно. Но Анника больше не собиралась задерживаться в постели. Накинув рубашку, хоть немного скрывающую нагое тело, коротко объяснила, что идёт умываться, и оставила её в неведении.

***

      Девушки брели по празднично украшенному городу, изредка переговариваясь.       На улице было шумно. Создавалось впечатление, что все жители города покидают в эту ночь свои дома. Каждый хотел увидеть первые лучи восходящего солнца, которое теперь, наконец, начнёт пригревать теплом. Растопит сугробы и лёд, покрывший толстой коркой море, и станет призывом опустить паруса кораблей для их скорого отплытия.       Анника не посещала за последние дни «Семь грехов», что не могло не радовать фон Гельц. Про её болезнь она спрашивать больше не решилась. Ей явно не нравилась эта тема. Девушка сразу проявляла агрессию при любом вопросе, касающемся состояния здоровья.       Их отношения, на удивление, складывались более чем хорошо, что портить не хотелось. Они не спеша узнавали друг друга. Пусть Анника и не рассказывала о себе много, София могла додумать необходимые детали самостоятельно. Она узнавала в ней молодую себя. — Когда пойдёшь поздравлять свою мать? — неожиданно спросила вампирша.       Анника скривилась от произнесённого, будто съела что-то отвратительное. — Она со мной не общается. Ей стыдно за меня, — честно объяснила девушка.       Фон Гельц вопросительно взглянула на неё. — Не хочет она меня видеть, София. Что ты так на меня смотришь? — Анника не сдержалась и нагрубила. — Почему? — ей хотелось знать не из обычного любопытства. Она уже давно смотрела на ссоры с близкими по-другому. С каждым годом поводы для любых конфликтов казались всё мелочнее, будто надуманными под влиянием плохого настроения, невысказанного недовольства в повседневной жизни. Они только выматывают. Извинения перестают быть чем-то зазорным. Кто знает, когда условная для неё вечность оборвётся? — Ей мой образ жизни кажется неправильным, что тут неясно? Обрадовалась бы ты, если бы твоя дочь торчала в игральных домах, спала с кем попало и спивалась? — смотря перед собой, проговорила она.       Прямо перед ними, скользя по льду, мелькнул силуэт маленькой девочки, плотно укутанной в тёплое пальтишко. София от неожиданности вздрогнула. Пусть её реакция была далеко не как у человека, она всё равно побоялась не успеть остановиться и сшибить с ног ребёнка. Немного оправившись от лёгкого испуга, вампирша спросила: —Ты одна в семье?       Девушка отвечать не спешила, пытаясь самостоятельно отыскать связь, понять, что у фон Гельц на уме, но не вышло. — Да. Разве это важно? — нехотя процедила она. — Даже несмотря на непонимание между вами, ты ей дорога. Ты её единственный ребёнок и, возможно, самый близкий человек. Я знаю, о чём говорю, — спустя время ответила София, аккуратно ступая по присыпанному снегом льду небольшого пруда. Жители приспособили его под каток.       Анника ядовито процедила: — Конечно… — Тебе же хочется вернуться. Ты живёшь в скромном жилище, где едва можно обеспечить себя всеми удобствами.       Она молчит. Знает, что фон Гельц права. И так хочется сказать в ответ что-нибудь унизительное, чтобы пресечь впредь любую попытку возобновить этот разговор. Но как добиться такого эффекта с тем, кто так легко читает тебя лишь по одному взгляду? Как можно обмануть того, кто всегда знает, где прячется ложь, а где — истина? Как можно обхитрить человека, видевшего настоящую радость и грусть, слышащего искренний смех и самый горький плач, лицезревшего счастье и горе? — Анника, ты не стала для неё менее любимой из-за болезни. Не стала обузой, какой считаешь себя ты. Ей тяжело принять твой образ жизни по причине того, что ты умираешь от этого прямо у неё на глазах, — София зачем-то сжала её ладонь, закутанную в рукавицу.       Их тоже сшила собственными руками мать Анники. Каждый шов, прошитый огрубевшими пальцами, каждый вышитый узор напоминал о пролетевшем мимо неё детстве. Ей девять, а мать валяет шерсть, пристально вымеряет размер и пытается в полутьме комнаты продеть нить в ушко иглы, лишь бы не потревожить покой сладко спящей дочурки. А какое прекрасное платье она ей однажды сшила! Оно было жёлтым. Она это хорошо запомнила. Все дети завидовали красоте её одежды.       В носу предательски колет, а нижние веки становятся тяжёлыми от слёз. София ударила по самому больному. — Я и без тебя это понимаю, — её голос не дрожит, такой же смелый.       Анника солгала. Ни черта она не понимала и не хотела понимать, но точно знала: обошлась эгоистично с матерью. Последний раз они крупно поссорились, едва не перебив всю посуду в доме. Наговорили кучу дряни, от которой хотелось вымыться изнутри. — Раз понимаешь, не хочешь в столь важный для всех праздник попытаться восстановить сломанное? Никто насильно не принудит. Потребуется — уйдёшь.       София знала, что манипулировать не значит быть нечестной. Ей хочется убедить её в безопасности, лишь бы подтолкнуть к исправлению. Не стоят те короткие мгновения удовольствия одиночества и жизни.       Анника сомневается, мечется. Хочет послушать и отвергнуть одновременно, но всё же с опаской, с невероятной неуверенностью, тихо, почти одними губами спрашивает: —Ты же пойдёшь со мной?       Пусть ей и не хочется признавать, что фон Гельц права, что ей «виднее», но если всё обернётся не так, как прогнозирует София, она больше никогда не будет к ней прислушиваться.

***

      Тёмные стекла огромной витрины отражали свет фонариков и фигуры людей. Выставленные напоказ тряпичные манекены с предлагаемым ассортиментов пустым взглядом пришитых наспех пуговиц смотрели за происходящим на улице.       Анника шла боязно, постоянно пыталась оглянуться, будто прикидывая шансы сбежать. Перед ней мелькали знакомые домики. Она здесь росла. Она всё ещё помнит.       Вывешенная табличка с надписью «открыто» покачивалась от ветра, который казался теплее всех тех, что гудели ноябрьскими ночами. Декабрь уходит вместе с морозами, что расписывают окна узорами, с метелями, тоскующими о чём-то, с мёрзлыми пальцами. —Всё ещё не передумала? — с задором поинтересовалась София и чуть подмигнула. Какая же засранка! — Нет, — твёрдо прошептала девушка и по очереди топнула ногами, чтобы стряхнуть снег.       Анника подошла вплотную и приоткрыла дверь. Фон Гельц тенью юркнула за ней, ведь она обещала.       Колокольчики забренчали, оповещая о незваном госте. К проходу, откуда сочится тёплый свет, протянулась мокрая дорожка от уже давно растаявшего снега. Послышался звук шаркающих по деревянному полу тапочек. Шаги тяжёлые. Мать постарела вместе с ней. Ранее её походка походила на полёт ласточки, такая же лёгкая и изящная.       Тут тепло. Знакомый запах шкур и новеньких тканей ударяет в нос. Наконец, в проёме двери появилась преклонного возраста женщина в плотном синем платье с алыми щеками. На животе красуется запачканный мукой бант из завязок белёсого фартука с рюшами. Старческие руки отпустили лёгкую ткань рукавов платья. Накрашенные красноватой помадой губы приоткрылись. Уже полностью поседевшие, но заплетённые в косу волосы перекинуты за спину. Покрытое сеточкой морщин лицо мило до сих пор. Когда она была молодой, наверняка выглядела прекраснее любой дамы из высшего общества. — Доброй ночи, мам, — неловко протянула Анника.       Вся её холодность и непоколебимость исчезли. Нет больше той, кого она в себе взрастила. Нет той высокомерной и до безумия храброй девушки, принимающей бренность своего бытия. Как оказалось, оно всё ещё имеет смысл. В шершавых, но тёплых руках, нежных и чутких, в смотрящих на неё с бескорыстной любовью глазах. — Доброй ночи, — тихим голосом ответила женщина, вытирая руки о фартук.       Льющийся из комнаты свет ложится ярко-жёлтым свечением на маленькую и худую фигуру, уже чуть сгорбившуюся от прожитых лет.       София тихонько отступила в темноту, растворяясь с ней. Теперь она всего лишь далёкий наблюдатель. И только две светящиеся слабым алым светом точки выдают её присутствие, которого хозяйка магазина предпочла не замечать. — Хотела поздравить тебя. Важный праздник, — попыталась оправдаться Анника, зная, что матери не нужен никакой праздник. Предостаточно уже их справила за свою жизнь. Слишком долго ждала её возвращения.       Всё также шаркая по полу, мать приблизилась и, откинув все обиды, нежно обняла её. Забытое тепло разливается по телу. Анника уткнулась носом ей в макушку, наслаждаясь запахом трав.       Пожилая женщина погладила дочь искривлёнными пальцами по спине, коснулась лопаток и плеч. Кажется, ей не верится, что перед ней стоит её кроха. — Я так рада тебя видеть. Прошу, не уходи хотя бы сегодня. Останься, — попросила хозяйка и прижалась к ней.       Сердце за грудной клеткой забилось так, будто норовило выскочить изнутри, пробив рёбра. — Останусь.       Мать медленно потянула её за собой. Девушка на секунду оглянулась, отыскав блестящие в темноте два глаза, и кивнула в знак благодарности. София одобрительно глянула на неё. Жаль, что ей не досталось возможности ощутить эмоции острее. Так, как их обычно воспринимает фон Гельц. Со всеми гранями и оттенками. Анника хотела бы ощутить и чувства матери, и чувства вампирши, испытывающей гордость за поступок своей женщины.       Восходящее солнце растопит лёд, сковавший море и земли, превратит сугробы в лужи и пробудит ото сна уснувших зверей. А фон Гельц отчего-то уверена, что её внутреннего тепла хватит, чтобы растопить сердце Декабря.

***

Спустя месяц…       Отношения с матерью не клеились. Каждый раз, когда Анника приходила, наталкивалась на печальный взгляд голубых глаз, и ей становилось неприятно. Жалость отталкивала. Да и говорить, казалось, им не о чем. Часто они вместе что-то вспоминали за чашкой горячего чая. Неловко хихикали, но восстановить утраченное не представлялось возможным. После крупной ссоры Анника чувствовала себя чужой.       Зато в отношениях с Софией она однозначно преуспела. Фон Гельц оказалась многогранной личностью, и открывать всё новые и новые грани становилось приятной неожиданностью. Мудрая и спокойная. Рассудительная. Терпеливая. Несмотря на внешнюю жестокость и беспринципность, девушка всё же сохранила в себе толику человечности и доброты. С ней было интересно вести любую беседу. Если бы Анника попыталась описать её словами, непременно бы сказала, что рядом с ней находится чересчур идеальная девушка.       С наступлением февраля объявили о скором отправлении ледокола в путь. София собиралась в Лонтвуд, чтобы навестить свою семью, которая предпочла остаться там. Она не виделась с ними целый год. Только её беспокоило, что Анника останется одна, а если учесть внезапно обострившиеся проблемы со здоровьем девушки, фон Гельц подумывала отменить поездку.       После длительной ремиссии болезнь ударила с новой силой. У Анники часто поднималась температура, в мокроте появилась кровь. Теперь девушка не могла лишний раз встать с постели. Она становилась беспомощной.       София по возможности находилась рядом, несмотря на бесконечное ворчание и своеволие. Мать же просила прощения, что не может помочь, что не может сдержать слёз. Она извинялась за всё, и в итоге Анника, вновь нагрубив, попросила больше не приходить к ней. Ей самой становилось больно.       Симптомы игнорировать не получалось. Анника, всё чаще уткнувшись носом в стенку, позволяла слезам скатываться вниз. Болезнь забирает её силы и вместе с тем жизнь. У неё не нашлось той смелости, чтобы с достоинством принять смерть.       Фон Гельц без устали давила на обращение, но в глубине души Анника была той ещё трусихой, поэтому и предпочла покрыться не самыми лучшими качествами, сделав их своей защитой. Может, она не из самых приятных женщин, но это позволяло ей чувствовать себя не так жалко перед обстоятельствами, для которых не хватило смирения. Девушка страшилась, что после становления вампиром окончательно растеряет остатки интереса к жизни. Ей больше не придётся спешить жить. Её в конце ничего не ждёт, кроме страшного слова «вечность». У неё больше ничего не останется. Она не сможет проститься с этим.       София, что до этого тихо лежала поодаль, аккуратно перевернулась на живот и придвинулась к ней, ткнувшись подбородком в ребро. Анника чуть хихикнула от щекотки и тут же закашлялась. Фон Гельц подскочила на кровати, но цепкие пальцы схватили её ладонь. Вампирша послушно улеглась обратно, только теперь подбородок Софии упирался в мягкий матрац. Умный взгляд замер на потускневших глазах Анники. — Ты же обещаешь мне подумать? — давя, просит девушка. —Я буду здесь снова через две недели.       Ей так хочется верить, что Анника всё же предпримет попытку спасти себя. Не пойдёт играть в глупые игры со смертью. Одумается.       Анника же хотела накричать, нагрубить и разбить все эти склянки, переданные лекарем. Будь на это силы, она бы непременно сделала так. — Да, — уже от нескончаемого мучения выдала смертная.       Фон Гельц на миг возликовала. Ещё один шаг, и он последний. Она растопила сердце Декабря. Жаль, что это самая лживая надежда в её вечности, которую так не терпела возлюбленная. — Мне хочется дать тебе выбрать, — прошептала София, стыдливо опуская глаза. — Но я не могу тебя отпустить и не хочу принуждать. Ты заслуживаешь вечной жизни. — Я не хочу её. Она не даёт мне шанса всё исправить, — плотно сжимая губы, ответила Анника.       Фон Гельц нервно сглотнула. Ей хочется верить, что она смогла убедить девушку в правильности обращения, но какое-то беспокойство всё же тронуло сердце. — Пожалуйста, подумай…

***

      София то и дело оборачивалась, но расстояние между ледоколом и сушей словно и не сокращалось. Она была самой беспокойной из всех возможных пассажиров. Фон Гельц стащила с себя лёгкие тапочки задолго до появления земли на горизонте и обулась в тёплые ботинки. Кто-то поглядывал на неё с откровенной насмешкой, а девушка всё металась, не обращая внимания на окружающих.       Ледокол ещё снизил скорость. Стали видны более чёткие очертания толпы, встречающей прибывших, и здания порта. Уже едва ли не подскакивая от нетерпения, София сжимала металлические прутья перил.       Когда, наконец, получилось сойти с корабля, она первым делом побежала к дому Анники, наплевав на тяжёлые чемоданы. Специально оставленный под порогами ключ не удалось нащупать. Уже тогда что-то нехорошее закралось в мыслях.       Толкнув дверь, которая оказалась почему-то открытой, вампирша не почувствовала присутствие кого-то чужого, но здесь всё равно стало пусто. В прихожей не было её потрёпанных миниатюрных ботиночек и домашних тапочек. На вешалке не висело тёплого шарфа и берета, который Анника никогда не носила. Не валялось расчёски на тумбе перед зеркалом с маленькой трещиной в самом углу.       Уже по-весеннему тёплое солнце проникало яркими лучами внутрь через хлипкое стекло окон. «Что-то нехорошее» стало яростнее терзать душу. — Анника? — тихо позвала София, осторожно пройдя внутрь.       В спальне девушки, залитой ярким дневным светом, к ней спиной стояла чуть скрюченная фигура её матери. Сложённые за спиной ладони беспокойно терлись друг о друга. Женщина глубоко дышала, тихо бубня что-то себе под нос.       София в непонимании перевела обречённый взгляд на постель, теперь уже пустующую. Свежее накрахмаленное бельё аккуратно застилало её. Никаких вещей на прикроватной тумбе не оказалось. Анника будто никогда и не жила здесь.       Женщина тяжело развернулась к ней и от испуга вздрогнула, схватившись за сердце. Её чистые голубые глаза опухли от слёз. Она шмыгнула носом и охрипшим голосом спросила: —Вы же София?       Фон Гельц рефлекторно кивнула, не переставая смотреть на пустую постель. — Спасибо, что смогли побыть с моей дочерью… — она запнулась, всё ещё не желая признавать смерть Анники.       Крупные капли слёз покатились по старческим щекам. Неверие в происходящее принудило Софию пару раз тряхнуть головой, точно всё бы в миг развеялось. Но этого не случилось. Злость, невыносимая боль, грусть — всё смешалось. Жалобный короткий стон непроизвольно вырвался из сдавленного слезами горла.       Небольшая коробка, стоящая в углу комнаты, и была закидана всеми вещами, которых не обнаружила София. Такую пустоту внутри ей ощущать ещё не приходилось. У неё ничего не осталось в руках. У неё не получилось растопить Сердце Декабря.

Ты ошиблась, маленькая пташка. Тепло Солнца топит Декабрьский лёд, но Декабрь всё равно неизменно возвращается.