Дома

Когда Саске болеет, Наруто не может найти себе места. Работа над книгой стоит. Отменены все запланированные встречи с друзьями и даже отказано пиар-менеджеру в посещении ежегодного книжного фестиваля в далёком от Конохи Токио. Наруто не готов с энтузиазмом упаковывать чемоданы, садиться в поезд без провожающих и селиться в дорогом фешенебельном отеле как важный гость. Не готов общаться с читателями, улыбаться для камер и подписывать копии своих книг, пока не заноет рука. Ведь дома болеет Саске. И пусть он не смертельно ранен, не беспомощен. Пусть он вполне способен с лёгкостью передвигаться по квартире, следить за временем и в срок принимать лекарства, а также накладывать и разогревать себе еду на кухне — Наруто не собирается расслабляться и обманываться этой видимой самостоятельностью. Потому что он знает, как на самом деле Саске тяжело. Саске редко встаёт с кровати в дни болезни: мучается от подъёмов и спадов температуры, переживая то ледяной озноб, то невыносимый жар, доводящий до снов на грани бреда и головокружений. Он дышит с трудом из-за заложенности носа и кое-как глотает сквозь обострённую боль в воспалённом горле. У Наруто сердце обливается кровью, когда он смотрит, как Саске с лихорадочным румянцем на щеках глубоко хмурится от приступов кашля, сотрясающих его крепкую грудь. И как он вытаскивает бумажные платки из картонной коробки на прикроватной тумбочке, а потом с чувством сморкается, пытаясь хоть на пару минут вернуть себе стабильное дыхание. Наруто понимает, что всё это временно. Что каждый человек болеет, никто не застрахован от обыкновенных простуд, вирусных гриппов или чего пострашнее; и чем труднее проходит симптомная фаза, тем активнее борется имунно здоровый организм. И всё равно тревога не даёт Наруто бросить Саске: хочется каждую минуту проверять, не стало ли ему лучше, менять прохладные компрессы на лбу, чтобы снять остатки жара после лекарства. Хочется приносить ему еду, упрашивая хотя бы попробовать свежий овощной бульон с мягкими приправами, пока нет аппетита — ослабшему телу необходима любая подпитка, иначе восстановиться быстрее не получится. И Наруто не брезгует находиться рядом с Саске в эти дни; даже оставляет успокаивающе-сочувственные поцелуи на его щеках, пока он дремлет и не ворчит на запредельную близость. Наруто не боится спать с ним рядом, да и вообще проводит в их спальне с зашторенными окнами, среди сбитых простыни и одеяла, бо́льшее количество часов в сутках, пока Саске пытается просто выжить сквозь бесконечное недомогание. Наруто будто надеется, что в один волшебный миг у него выйдет перетянуть на себя все страдания Саске. Забрать их. Не оставить ему ничего. Выстоять против коварной болезни, принять на себя удар, хоть и кристально ясно: болезни плевать, кого поражать и с какой интенсивностью, а если Наруто заразится, легче от этого Саске явно не станет. — Наруто… — на третий день активной фазы борьбы с вирсуом Саске гнусавит тихо, устало. Температура уже не поднимается так высоко, а боль в горле ушла, но Саске до сих пор невероятно слаб, и насморк с кашлем продолжают беспокоить. — Хватит сидеть целыми днями у моей кровати. Я не умираю. Просто хреново, — в подтверждение своих слов он в который раз сморкается в бумажный платок и, обессиленно прикрыв глаза, откидывается на подушку в изголовье, которая одновременно поддерживает ему спину. Наруто хмыкает. — Это наша кровать, а не твоя. — Ха-ха, — плоским тоном отвечает Саске и всё так же серьёзно: — Ты понял, о чём я. — Слушай, — Наруто ерошит волосы на затылке и тяжело вздыхает, — я может и рад бы, но я не могу ни на чём сосредоточиться, когда ты… — Ты ведь знаешь, что мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я каждый раз так болею. Лекарства мало помогают. — Вот поэтому я и не хочу тебя бросать, — Наруто не удерживается и тянется к ногам Саске, укатанным одеялом, а потом вовсе падает прямо на них, прижимаясь щекой куда-то к животу. Саске полусидит, и для шеи это не совсем удобно, но Наруто всё равно. Тем более, Саске наверняка прогонит его уже через минуту. — Господи, ты как щенок, которому не хватает внимания, — Наруто слышит, как Саске закатывает глаза, но его тон — беззлобно дразнящий и ласковый. Так что Наруто не обидно — напротив, он подыгрывает и шутливо рычит, плотно вжимаясь лбом в грудь Саске, мотая головой для пущего эффекта. Рык глухо утопает в одеяле, которым Саске прикрыт, а в волосы сразу соскальзывают знакомые пальцы, быстро почёсывая и взъерошивая короткие прядки. Саске смеётся, и Наруто чувствует себя всемогущим — настоящим волшебником, оттого что до сих пор, даже в таком состоянии умудряется поднять Саске настроение. Однако скоро его смех превращается в кашель, грудь пугающе дрожит от спонтанного приступа, и Наруто успокаивается, тревожно вскинув голову. Саске уже прижимает чистый бумажный платок ко рту и опять болезненно хмурится, хмурится. Наруто вздыхает. Когда приступ стихает, Саске снова кажется таким несчастным, таким измученным и истощённым, что его хочется только бережно обнимать. Наруто знает, как он не любит выглядеть слабым — перед ним или перед кем-либо вообще. Но для самого Наруто всё это иначе: сильный, непоколебимо стойкий, безупречный и неуязвимый Саске ему не нужен. Ему нужен Саске настоящий. Весь. Тот Саске, рядом с которым он искренне хочет остаться сквозь худшее. Когда становится всё равно, что третий день Саске пахнет травяным чаем и лекарствами; всё равно, что его волосы в маленьком хвосте немытые и неухоженные: у него не хватает энергии принять полноценный душ. Когда всё равно, что Саске раздражается чаще обычного, ворчит на чрезмерную опеку и злится, если Наруто в третий раз за час спрашивает, как у него дела. «Просто дай мне поспать», — его последние слова, прежде чем опять зарыться в одеяло с носом, повернуться спиной и уйти от Наруто, от мира, от своей болезни. Забыться. Последние два дня спать у него всё равно выходило неважно из-за температуры и затруднённого дыхания, но Наруто понимал. Правда, он понимал, как это… трудно. И он был благодарен, что несмотря на всё своё брюзжание, Саске никогда не прогонял его всерьёз. Позволял оставаться. Присматривать за собой, чтобы унять необъяснимое беспокойство в груди. Будто если Наруто куда-то денется, Саске немедленно станет хуже. А может, ему и правда станет. Потому что сейчас, когда Наруто вновь на него смотрит, подняв от живота лицо, когда берёт его свободную руку, которая не держит платок, Саске наблюдает за ним сверху вниз мутными, чуть покрасневшими глазами. И вдруг шепчет едва слышное, почти одними губами: — Спасибо. Наруто не нужно больше, чтобы растаять. Он улыбается слабо, ласково, и этой улыбкой отвечает «не за что». Потому что, конечно, он делает это не ради благодарности или сомнительных комплиментов своим ухаживаниям, не из чувства долга перед близким человеком. Он делает это, потому что всем нутром заботится о Саске, и он знает, как Саске не любит оставаться один на один со своими проблемами: касается это работы, семьи или здоровья. И если Саске говорит, что нужно оставить его, не трогать, не прикасаться — иногда... Не во всех случаях, но иногда за всем этим спрятано подавленное желание делить страдание напополам с кем-то. Нет, не просто с кем-то — с Наруто. И сейчас, Наруто знает, как раз то самое иногда: даже маленькие ссоры на тему чересчур активного ухода — именно то, что Саске необходимо. Ведь он очень злится на себя за то, что подхватил болезнь; злится, что заставляет волноваться и переживать, что Наруто пропустил встречу с читателями из-за него, что он проявляет слабость; что не может вести себя как обычно и наслаждаться их привычными выходными вдвоём. Но Наруто готов к тому, что эту внутреннюю злость Саске выплёскивает, перенаправляет в его сторону. Потому что Наруто выдержит. Потому что всё это ерунда, неважно, не имеет значения, если Саске становится легче, если спадает с него хоть толика напряжения. — Так хочу тебя поцеловать, — пока они лежат, будто вскользь жалуется Наруто. За последние две минуты он успевает окончательно забраться сверху на Саске, продолжая обнимать его торс, прижимаясь ухом к солнечному сплетению, улавливая где-то в глубине стук сердца: чудо, что его по-прежнему не спихнули на пол. — Нельзя, — с готовностью отвечает Саске, слабо поглаживая пальцами затылок Наруто. — Агрх… Ты такой зануда, когда болеешь. — А ты балбес, — просто парирует Саске. — Я не хочу, чтобы ты заразился. — Саске, у меня уже давно иммунитет к твоим микробам. В прошлый раз, когда ты болел, я тебя целовал и не заразился. — Это была случайность. — Нет, не была. Просто я неуязвим. Ты знаешь, — он прочищает горло и готовится применить свою любимую тактику: заблотать Саске: — Французский генерал Наполеон Бонапарт во время вспышки бубонной чумы в рядах своей армии после осады Яффы, в Османской империи, заходил прямо в лазарет и жал руку каждому больному солдату, чтобы поднять им дух. И он не заразился! Так что я не заражусь тоже, тем более у тебя не чума, а обыкновенная простуда. Саске опять смеётся, но теперь уже сдержанно, осторожно, боясь потревожить не так давно успокоенные лёгкие. — Во-первых, Наруто, ты не Наполеон Бонапарт. А во-вторых, с чумой — это просто миф. Наруто хмурится. — Что значит «просто миф»? — То и значит, — поясняет Саске: терпеливо, как доверчивому ребёнку, которому впервые рассказывают, что подарки на праздники дарят не сказочные существа, а родители. — Просто красивая легенда для художников и поэтов. Ни один нормальный человек не может не заразиться бубонной чумой, когда находится в прямом контакте с больными. Это факты. — Нет, не факты! — упрямо спорит Наруто. — Я думаю, у него была очень сильная воля, и он был уверен, что не заразится, поэтому его организм отверг вирус и не позволил поразить тело. — Ой, Наруто… — Да, и я повторюсь, что у тебя не чума. Хотя моей воли и на неё бы хватило. — Я не сомневаюсь, — соглашается Саске, хотя слова не звучат как «конечно, ты прав». Скорее как «перестань нести чушь». — Ну Саске… — Наруто опять поднимает голову, пытаясь состроить щенячьи глазки. Саске только фыркает и показательно отворачивает лицо в сторону. — Не ной. — Са-аске… — не слушает Наруто, ёрзая сверху на нём и поднимаясь выше, выше. Саске смотрит краем глаза, а потом вскидывает руку и накрывает ему рот, отталкивая дальше от себя. Наруто замечает: очень слабо, хотя навряд ли дело тут в болезненном изнемождении. — Фуфке… — настырно продолжает канючить Наруто сквозь плотно прижатую к губам ладонь. — Перестань. — Я обувусь. — Чего? Но Наруто больше не может это терпеть, тем более так близко: он хватает запястье Саске и силой убирает руку подальше от своего рта. Повторяет: — Я обижусь. Саске сразу поворачивается обратно, возмущённо вскинув брови: по этому выражению невозможно понять, иронично оно или всерьёз нацелено призвать к адекватности. — С каких это пор запрет целовать меня во время болезни стал поводом для обиды? Ты должен быть благодарен, что во мне ещё осталось благоразумие. Наруто усмехается, по словам решив, что Саске просто хочет немного поломаться, поиграть, даже если игра эта основана на реальных рисках. — Один маленький чмок, ну? — Как будто тебе его хватит. — Ладно, тогда три секунды? Без языка? — он вскидывает к лицу Саске три пальца. — Наруто… — щёки Саске внезапно краснеют, но уже явно не от остатков лихорадки. Он невольно облизывает губы. И тут же прибавляет: — У меня губы как наждачка. — Ой-ой, нашёл отговорку, — Наруто низко бормочет, с удовольствием приближаясь ещё, отпуская запястье Саске, чтобы взять его за подбородок и нежно погладить. Дыхание сладко застывает в предвкушении. Но Саске не закрывает глаза, по-прежнему смотрит, изучает Наруто вблизи, сдается телесно, но не мысленно. — Я не могу нормально дышать через нос, — шепчет он. — Три секунды, — напоминает Наруто, и наконец — защита сломана. Саске неуверенно опускает веки, будто готовясь, а Наруто охотно сокращает последние сантиметры и мягко прижимается к его разомкнутым, высохшим от нужды дышать ртом губам. И почти три дня без поцелуев делают своё дело: Наруто сразу чувствует дрожь по плечам от робкого контакта. Он пробует ментоловый привкус морозных леденцов от горла и горечь крепких травяных микстур. Ощущает, как неестественно нагрета шелковая изнанка губ. Он ощущает всё. Саске осторожный — почти не шевелит ртом, позволяя Наруто вести, хозяйничать, наслаждаться отголоском привычной близости. И конечно, никто из них не считает секунды. Поцелуй тихий и успокаивающий — через него Наруто обещает: «я рядом», «я вылечу тебя», «поставлю на ноги», «будешь как огурчик», «осталось потерпеть совсем немного». И Саске расслабляется под ним, обмякает, сдаётся. Отвечает смелее, и пусть по-прежнему неглубоко, без запала и страсти — зато так, будто сам скучал по поцелуям; по близости, когда было не нужно переживать о заразных вирусах. Он кладёт руки Наруто на плечи — в одной по-прежнему зажат скомканный бумажный платок, и Наруто слышит, как тяжело проходит воздух сквозь его недолеченный, забитый нос. Так что, конечно, в какой-то печальный момент Саске больше не может и настойчиво отталкивает Наруто от себя, заставляя прерваться. Наруто резко понимает, что забылся. Они явно целовались дольше трёх секунд и даже дольше пяти. И всё равно он уверен, что фортуна выручит его сегодня, что он не заболеет от маленького обмена слюной. А если всё же не повезёт и организму придётся бороться с коварными микробами — поцелуй с Саске стоит тысячи болезней. Наруто готов пережить их все, пережить что угодно, даже если это заставит его отложить написание книги ещё на пару недель. — Когда ты поправишься, я не пущу тебя на работу, — выдохнув, угрожает Наруто и послушно отстраняется совсем. — Мы будем целоваться целый день, пока ты не заплатишь мне за весь моральный ущерб. — Не драматизируй, — хмыкает Саске, но отчего-то выглядит несказанно довольным. Согласным. Как всегда — никогда не признается вслух, но всё написано даже на его истощённом от болезни, побледневшем, но сейчас внезапно ожившем лице. Наруто чмокает его напоследок в лоб, а потом возвращается обратно на своё место, ложась головой Саске на живот. Рука Саске принимается копошиться в его волосах снова, и это идиллия. Это — редко покидающее их вдвоём ощущение уюта, правильности. И всё спокойно. Так спокойно. До тех пор, пока Наруто не спохватывается: смотрит на время, округляет глаза и торопится заставить Саске принять вечерние лекарства. К завтрашнему дню, думает Наруто, суетясь рядом с прикроватной тумбочкой и выдавливая таблетки из блистера себе на ладонь, Саске будет почти как новенький. Завтра ему будет лучше. Завтра Наруто сделает ему ванну и даже отправит на прогулку в парк, прочитав подкреплённую сомнительными фактами лекцию о пользе свежего воздуха для лёгких во время болезни. И конечно, Саске очень скоро поправится. Наруто с улыбкой кладёт таблетки ему в ладонь, на что Саске демонстративно закатывает глаза, ведь «очевидно, я мог сделать это сам», а во вторую руку вручает прозрачный стакан воды, заранее принесённый с кухни. Может, Наруто надоедливая заноза в такие моменты, но он вспоминает маленькое «спасибо» шёпотом, вспоминает довольно прикрытые глаза, пока Наруто лежал головой у него на животе, и счастливый вздох во время поцелуя. С помощью этих мелочей он лишь убеждается, что читает Саске правильно. А потому решает побыть занозой в заднице ещё совсем немного.