На все "почему" ответ начинается с простого

      Скучающе подперев щёку рукой, Минхо ждёт окончание пары. Преподаватель «дарующий» неблагодарным студентам невероятно важные знания основ менеджмента, задаёт вопросы по списку, предоставленным старостой — самим Минхо. Каждому из присутствующих по два вопроса. Как правило, старик даже не дожидается ответа — начинает говорить о своём, уплывает по неведомой реке, гонимый течением под гордым названием «Разглагольствования не по теме». Вот начнёт кто-то попытку ответить на вопрос о системе планирования и её применении в бизнесе — бац! — и через десять минут старик уже вещает о тленности бытия, дьявольском лице, принадлежавшем женщине, и любимых книгах. Первая пара у него в семестре или уже восьмая — не важно, — преподаватель порекомендует им чтиво «Исповедь экономического убийцы».       Даже сейчас Минхо ловит на себе изучающий взгляд преподавателя:       — Записали? Прочтите, староста, потом обязательно напомните мне обсудить, — и Минхо согласно кивает, мол, да обсудим.       Но, на деле, все присутствующие на паре студенты понимали, что Ли Минхо — та ещё вредная зараза. Он никому и ничего дважды не повторяет, ибо не пластинка, чтобы крутить одно и тоже, но был бы не против подрабатывать попугаем за скромную плату — так его ж никто не кормит. Плата за его повторение совсем небольшая — считает Минхо, но платить никто не спешит. Собственно поэтому он лишь единожды напишет важную информацию в беседу сразу, как получит её, и всё, коль кто-то забыл — его проблемы. Минхо ведь всех предупредил? Всех. Так что его совесть чиста. И с преподавателями он не намерен поступать иначе.       Более того, Минхо не повторюшка даже для себя — поэтому, как и многие, он забывает важную информацию, например, задание преподавателя основ. И теперь студенты сидят и на вопросы ни «бэ» ни «мэ» связать не могут, препод на свои вопросы отвечает сам и старосту всем в пример ставит, ведь тот, в отличии от остальных, пришёл подготовленный. Минхо старательно делает вид, что слушает, сам же мысленно не раз восхваляет то, что отличает его от других людей.       Ли Минхо совершенно обычный студент, хореографического факультета, который абсолютно не понимает зачем им вообще нужны основы менеджмента да и многие другие курсы тоже, и немножечко, самую капельку умеет останавливать время. Это не было с ним с рождения, эту способность ему подарили в детстве, когда будучи маленьким, ещё пузатеньким карапузом, Минхо не дал одному мальчику нырнуть под колёса, несущейся куда-то машины.       — Спасибо тебе, малыш, прими мой подарок, — проговорила женщина, прижавшая к себе мальчика и чмокнувшая Минхо в лоб.       На лбу остался след от красной помады, но мама сняла его мицеллярной, а вот дар, пробудившейся на следующий день не стёрло даже время.       Минхо записывает в текстовые заметки на телефоне новое задание по основам менеджмента. Файл носил гордое название «задания/требования/просьбы преподавателей за 22.11». После следующей пары Минхо, как очень хороший староста, скинет этот файл в общую беседу, но, скорее всего, все снова проигнорируют его, а после забудут.       Пока студенты несутся со скоростью света в столовую, в надежде успеть прихватить что-то съестное и, желательно, по быстрому, Минхо тратит десяти минутный перерыв на внимательное разглядывание себя через фронтальную камеру. В какой-то момент он не выдерживает общий гам и назойливые мысли о глупости своих действий, поэтому щёлкает пальцами.       Комната не видоизменяется, в ней не скачут волшебные единороги — а бывают ли другие? — и даже никакой Санта Клаус не демонстрирует на всеобщее обозрение мастерство в тверке. Просто время резко застыло, для всех, кроме Минхо и его телефона. Только лишь потому что он пожелал того. Девчонки за соседней партой замерли с комично приоткрытыми ртами — кажется до этого они смеялись; семейная пара с их потока стоит в объятиях друг друга, а какой-то мудак из параллели тянет свой телефон жене под юбку.       Нельзя сказать, что Минхо никогда не пользовался своим даром в угоду прихотям, напротив: пока для всех стояло время, он, сколько душе угодно, мог играть, лежать в постели даже после будильника, оттачивать танцы (что даровало ему высший балл), дурачиться и залипать на одного очень красивого и обаятельного преподавателя, не боясь быть пойманным на разглядывании. Однако он бы не сказал, что хоть раз переходил черту, которую сам же для себя и выстроил: не трогать других с целью навредить или облапать, не подставлять кого-либо, не мешать жить. И всё же, коль увидел такую сцену — зачем сидеть на попе ровно, да?       Минхо встаёт с места, разжимает чужие пальцы и вынимает телефон, на нём пароль, но благо хозяин с отпечатками пальцев на месте — разблокировать не сложно. В плейлисте находится самая отбитая из возможных песня, он даже выкручивает громкость на максимум, проверяет в галерее фотки — ни одну ещё не успел сделать. Минхо не удерживается от пакости и фоткает скривленную рожу парня, пусть хоть что-то у того останется на память. А после останавливает время для телефона и вкладывает тот в руку хозяина.       Вернувшись на своё место, он наконец может позволить себе начать запись видео — кривится по разному, каждую эмоцию записывает со всех возможных ракурсов. Останавливается. Руки подрагивают, прежде чем Минхо решается посмотреть, что же получилось.       Он весь какой-то нескладный, и уже жалеет, что пришёл в универ в этом дурацком розовом свитере. Лучше бы он, как обычно, надел спортивную одежду, в ней по-банальному комфортнее и Минхо чувствует себя увереннее. Так его бы замечали только под конец пары, когда требуется подсчёт присутствующих и отсутствующих.       Делая что-то он вынуждает мозг надеяться, а в его случает надеяться особо не на что: уж кто-то а юный профессор Хан на него даже не посмотрит, так какой смысл говорить о чувствах?       Минхо вымученно стонет, роняя голову на вытянутые руки — ныне преобладает желание скрыться ото всех, убежать, и в новый день ворваться с не уложенными волосами, без косметики на лице, в чёрных висящих на нём джинсах и худи, в которой легко можно утонуть и даже спрятать пальцы, чтобы никто больше не заикался о их короткости. Осознавая простую истину: чем раньше двинется с мёртвой точки время, тем скорее он вернётся домой, — Минхо щёлкает пальцами.       И понеслось то вперёд, сопровождаемое смехом девчонок и криком солиста какой-то незнакомой Минхо рок группы, он переводит взгляд в сторону разворачивающейся сцены и не может не ухмыльнутся при виде неё: настроение взлетает с отметки «омерзительно» до «не так уж и плохо». В комичности всего, девушка-жена испуганно кричит и прячется за своим мужем, глаза у неё круглые, как блюдца, но и у преступника, пойманного с поличным — такие же. Парень замахивается и бьёт мудака в лицо, когда в аудиторию открывается дверь.       Почти немая сцена: муж, жена, мудак и профессор Хан, перекидываются эмоциями удивления, замешательства, ошарашенности, смятения и в какой-то момент даже испуга, — а на фоне голосит солист под чёткие, ударные басы.       «Занавес» — думает Минхо.       Профессор Хан мило хлопает глазами, выходит из кабинета, чуть-чуть прикрывая дверь, проверяет номер аудитории, заходит обратно:       — Так, актёров и актрис, решивших коллективно прогулять прошлую пару, я, вероятно, нашёл, а хореографы где? — профессор издаёт нервный смешок и проходит к преподавательскому месту, поправляет очки и смотрит на пострадавших и на всеобщее удивление в полне участливо интересуется, — что произошло?       — Этот мудак ударил меня ни с того ни с сего! — истинный мудак сразу же занял атакующую позицию, и даже правда была в его словах, но лжи сокрыто было всё же больше.       — Окей, — на легке произносит профессор Хан, спокойно принимая версию первого, и переводит взгляд на ударившего, — что произошло по твоему мнению?       — Он фоткал мою жену!       — Хм-м, — задумчиво тянет профессор и бегает взглядом по студентам, кого-то выискивая.       Минхо, кажется, сжимается до пикселя, в попытке избежать внимания к себе, он даже в парту смотрит, в надежде на детскую мысль: коль я на него не смотрю — он меня не замечает. Но всё идёт прахом.       — Староста, — завёт профессор, и Минхо надеется, что обращаются к старосте их пароллели, но после повтора обречённо вглядывается в него. Хан Джисон его не стесняясь разглядывает, улыбается, и, как кажется самому Минхо, даже губу прикусывает на секунду, — не признал вас, Ли, расскажите, пожалуйста, аудитории, как всё было на самом деле?       Минхо, не являясь рыбой по гороскопу, но ныне чувствующий себя ей, медленно открывает и закрывает рот, пока все взгляды прикованы к нему, профессор Хан понимающе кивает ему и терпеливо ждёт, пока студенты начинают выходить из себя из-за молчания. Минхо в отчаянье пытается щёлкнуть пальцами, чтобы остановить время и собраться с мыслями, но те лишь проскальзывают друг по дружке, и спасительный щелчок не раздаётся. Заикаясь и ненавидя себя в один определённый момент времени, он всё же рассказывает ситуацию, а после отодвигается по скамейке к стене и рушится головой на парту, пряча всего себя за руками.       В добавок ко всему профессор Хан усмехается, а Минхо после прячет красные уши за ладошками. Он — неприступная крепость, он выстоит в этой битве — убеждал Минхо сам себя. Нужно отсидеть полтора часа, а зная профессора Хана — тот выдаст весь нужный материал всего минут за сорок и отпустит всех желающих пораньше. И не смотря на то, что все прошлые пары Минхо был одним из немногих, кто оставался до конца, чтобы за оставшееся время обсудить с профессором материал более подробно, высказаться, подискутировать, в этот раз он планировал бежать сверкая пятками.       Когда все отвлеклись от старосты, профессор Хан потребовал телефон у мудака и, открыв галерею, не смог сдержать смех, прикрывая рот ладошкой, он вернул телефон студенту. Тот в непонимании уставился на фото и даже вскрикнул. Но профессор Хан взял всё в свои руки и принял единственно правильное решение: проигнорировать мудака и приступить к новой теме.       Минхо в течение пары не отрывал лица от рук, лежал на парте, вслушиваясь в приятный слуху голос и благодарил всех сущих богов (если те есть), что Хан Джисон не злится, если студенты не смотрят на него или даже не слушают. На деле, когда Минхо спросил его об подобном во время первых пар, профессор сладко улыбнулся и сказал, что его задача — выдать информацию, а после принять по ней зачёт, а уж освоит ли студент её или нет — не его проблемы. Минхо нравится такой подход, нравится, как голос профессора убаюкивает его — не важно говорит ли тот спокойно или торопится куда-то, смеётся или шепчет. В его исполнении любые слова звучат божественно.       Господи, Минхо просто хочет засыпать и просыпаться под звучание этого прекрасного тембра, и ему совсем не стыдно, ведь это буквально то, что он и делает: в отличии от своих сокурсников запомнил тихо брошенную в пустоту фразу «пишу песни и пою» и спустя всего пару минут нашёл пару альбомов. Теперь, по ночам, Минхо включает на телефоне нечто лирическое и чувственное с сильным и ярким вокалом, а просыпается под яростные биты и дикие панчи и каждый раз удивляется тому, что написал и исполнил это один и тот же человек. Голос Хан Джисона вызвал настолько сильное привыкание, что Минхо сам не понял, как заснул, а после и проснулся.       — Тук-тук-тук по дереву, — издаёт смешки профессор, и только после действительно стучит по парте, — хорошо спалось?       Разморённый сном, Минхо не может сфокусировать зрение и чувствует противность пересохших на глазах линз. Пары секунд мозгу было достаточно, чтобы снять машину машину с ручника, и Минхо хаотично заозирался: пустое помещение, только профессор Хан и он.       — Староста Ли, вы проспали всю пару, в этот раз она была скучна?       — Н-нет! Она была прекрасной, вернее, — Минхо быстро понял свой косяк, — думаю, она была такой же удивительной, как и всегда, просто я.Думаю, я просто устал, простите.       — Прекрасной, удивительной? — профессор Хан расплывается в ехидной улыбке, — Ну, что поделать, я ведь так хорош. — он часто умело вырывает из контекста определённые слова, о таких, как он, говорят «слышит то, что хочет слышать», но Минхо даже эта его черта до безумия нравится.       — Безусловно, — Минхо кивает, чувствуя подступающий к ушам жар, вот бы он умел останавливать время, чтобы прийти в себя и подготовить речь.       Погодите-ка… Минхо щёлкает пальцами и дарит себе смачный хлопок по лбу — это голова абсолютно ничего в себе не держит, когда в её мысли проникает такой восхитительный человек, как Хан Джисон. Простонав, он решается освежиться, выйти на улицы, хотя бы на пару не сменяющихся минут. Вечерний воздух холодит, даже куртка не способна согреть — холод пробирается, скользя по спине мурашками — что-то ему уже не хочется проветриваться. Возвращается, проходя по пустым коридорам, даже не замечает знакомых лиц — похоже с пары их отпустили очень давно, настолько, что все успели сбежать. В аудитории он садится на парту, свесив ноги и едва касаясь ими профессора.       Хан Джисон непростительно красив, хоть с Минхо большинство жителей Кореи не согласятся. Он не кукольный, не идеальный для Барби Кен, кожа цвета нежной карамели и беличьи щёчки, большие глаза и невысокий рост, милые привычки и любовь к еде, активный и яркий — и всё это безумно привлекает Минхо. Такой неидеальный для других, но идеальный для него Хан Джисон.       Минхо впервые касается человека с замершим временем без предупреждения и явного соглашения не из желания справедливости, а потому что ему хочется прикоснуться. Ладони профессора больше, чем его собственные, и пальцы длиннее, и, возможно, Минхо должен завидовать чему-то, но может только восхититься и подумать — руки Хана прекрасно подходят ему, будто бы были созданы, чтобы держать Минхо за руки, прятать их от холода, согревать в холода, потому что глупый Минхо никогда не носит перчатки. Руки Хана мягкие, и касаться их одно удовольствие, которое хочется продлить хоть на всю жизнь. И всё же у Минхо есть совесть: его желания совершенно точно не совпадают с желаниями самого Хана.       Он возвращается на место, на котором общался с профессором и вновь щёлкает пальцами — время пошло, и Хан Джисон присаживается рядом с ним, улыбается.       — И ты такой же, староста Ли, — на непонимающий взгляд Минхо он добавляет, — прекрасный.       Минхо немножечко, самую малость, подвисает, пока профессор Хан преспокойно вытягивает у него из рюкзака журнал. Ли видит, как тот заполняет все пропуски: отмечает отсутствующих, подписывает название дисциплины, номер пары, расписывает тему и даже задание и ставит подпись. Видит, но совершенно не осознаёт происходящее.       Профессор Хан неловко смеётся и произносит:       — Следующую пару у вас проведёт другой профессор, он же примет зачёт, вроде как, это — наша последняя встреча. Вот, хотел, чтобы ты знал. А теперь Идём, староста Ли, нужно закрыть кабинет и бежать домой к прекрасному дивану и еде.       Минхо отрешённо собирает оставшиеся вещи, молча выходит из аудитории и только спускаясь по лестнице решается на вопрос:       — Почему, профессор Хан?       — М-м? — он вновь посмеивается, но на вопрос отвечает, пусть и в своей манере, — слишком обобщённо, чтобы получилось просто. Потому что меня не будет? Потому что преподавательская деятельность — это совсем не то, на что лично мне хочется растрачивать жизнь? Потому что я не выдержал и послал своих коллег в пешее эротическое за всё хорошее? Или потому что ты, староста Ли, заслуживаешь комплиментов? Не знаю, даже, кажется, что на все твои «почему» ответом будет «потому».       Забирая куртку из гардероба, Минхо хаотично обдумывает слова уже (получается) не профессора Хана, который просто чуть более подробно раскрыл диалог:       — Почему это?       — А вот потому это!       Ли дожидается, когда же Джисон соизволит закончить свои прихорашивания у зеркала и подойти к выходу. Медленно, но верно он на кое-что решается. Они ведь больше не увидятся, ничего страшного, если Минхо сделает кое-что безумное и потом пожалеет, чем не сделает ничего и пожалеет вдое больше, так?       — Ждёшь?       — Не люблю ходить один, — пожимает плечами, — простите.       — Всё в порядке, не извиняйся.       — На самом деле, Хан Джисон, м-мне нужно кое-что сказать вам.       — Хей, не думай об этом так много, окей? Думай так: «Я ведь больше никогда не увижу этого говнюка, который в наглую смотрел на меня на протяжении всей пары, а значит могу высказать ему в лицо всё, что только пожелает моя душа!». О, только ты меня не бей, я не люблю насилие.       — О ч-чём вы таком говорите? — смущаясь, Минхо непроизвольно начинает щёлкать пальцами, много-много раз и в какой-то момент отдёргивает самого себя. Мир замирает, а значит можно подумать ещё немного и подобрать слова. Но тут…       — Ого, вот это меня накрыло после пяти пар, — Хан — отчего-то не остановившийся, как весь мир вокруг — Джисон удивлённо и на веселе присвистывает, а потом смотрит на Минхо, — скажи, староста Ли, мир же не стоит на месте, да?       Ли сглатывает, а в голове перекидываются сотни мыслей, и он решается уже на две сомнительные правды:       — На самом деле все эти люди действительно остановились, и, по правде, вы тоже должны были, не знаю, что пошло не так. Это может показаться дикостью, но я умею останавливать время щелчком своих пальцев. И, ещё большей дикостью будет то, что во время нашего диалога в кабинете я тоже пользовался своей способностью и, — Минхо чувствует, как замерзают его пальцы, они уже красные, но его понесло, перестать говорить невозможно, а не жестикулировать невозможно вдвойне, — я остановил время и трогал ваши руки, они такие тёплые и мягкие и мне так чертовски стыдно, что я хотел сделать большее, обнять, поцеловать, но ведь это только мои ужасные желания и-и!       — Тише-тише, Минхо, успокойся, не паникуй, хей, всё хорошо, — Хан ловит дрожащие руки, легонько поглаживает и старается согреть, — всё хорошо, слышишь? — Минхо лишь автоматически кивает, но Джисона это совершено не устраивает, — повторяй за мной, Минхо. Всё хорошо. Я не сделал ничего плохого.       — Всё хорошо. Я не сделал ничего плохого.       — Ещё раз, — просит Хан, не переставая поглаживать руки Минхо пальцами, и тот под нежностью плавится и повторяет всё бессчетное количество раз, — умничка.       — Хан Джисон, можно вас спросить о кое-чём?       Хан смеётся, оглядывая пространство вокруг них.       — Кажется, мне некуда спешить.       — Вы мне очень нравитесь, я как дурак ловлю каждый ваш вдох на парах, замечаю каждое изменение в вашей внешности, и, боже, как вам к лицу очки и тёмные волосы, хотя вы мне и блондином нравились… О чём, я? Вы мне в принципе с любой внешностью нравитесь.это наверняка нелегально — то, что вы такой прекрасный и, чёрт! Я засыпаю только под ваши песни, я просыпаюсь с ними. Вы такой, такой! Каждый раз, смотря на вас, я задумываюсь, а каково это — целоваться с вами, держать вас за руку, общаться не только на парах, но и в любое другое время, осознавать свою важность для вас. Любить вас и быть любимым вами… Каково это, Хан Джисон?       — Кхм, Минхо, можешь ли ты запустить время, ну, чтобы оно вновь пошло?       Ли осознаёт: вот и ожидаемый конец, в котором мягкий и нежный Хан Джисон не способен послать приятного для общения на парах студента, как делал это с коллегами, но отказывает ему иначе. Приятный для пар студент — вот то, кем Минхо всегда был, и было бы глупостью рассчитывать на что-то. Он знал. Но ему всё равно невыносимо больно, когда сердце сжимается с особой силой и голова наклоняется вниз, и глаза скрываются за чёлкой. Руки всё ещё в руках Хана, те всё ещё тёплые, но он не имеет права на это тепло. Хан Джисон сейчас ближе, чем был когда-либо, но на деле всё так же далеко.       Минхо кивает не в силах что-либо говорить и высвобождает свои руки. Он разворачивается и отходит на несколько шагов, прежде чем исполнить просьбу Хана.       Щелчок.       Время вновь идёт, прохожие, застывшие на светофоре, продолжили свой путь, будто ничто не обрывалось — мир идёт вперёд. Из здания выходит внушительное количество людей, кажется там не только студенты, но и работники. Минхо бы их даже не увидел — убежал на свою остановку, даже не посмотрев на любимого человека в последний раз, но запястье было поймано Ханом.       — Тише, тише, — его пальцы касаются лица Минхо, растирают влагу на щеках, и едва касаются век, в немой просьбе закрыть глаза, — прости, не плачь, малыш, прости, этот дурак хотел слышать мир в наш первый поцелуй.       Его губы касаются щеки, скулы, лба, кончика носа, впадинки над губой и только после этого накрывают губы Ли. Минхо скован, он не знает, что позволено ему делать, но Хан едва ли отстраняется от него и шепчет:       — Малыш, делай всё то, что придёт тебе в голову. Почему? Потому что. Не сдерживайся Минхо.       Притягивая Хана обратно — его губы приоткрыты, — Минхо ловит горячее дыхание с запахом ядрёной мятной конфеты. Джисон позволяет ему слишком многое, и от этого срывает башню: Минхо кусает, посасывает и пробирается языком в чужой рот. Хан успокаивающе водит пальцами по спине и отвечает на поцелую медленно, почти что лениво, пока Минхо касается оголённой шеи льдом своих рук.       Где-то внутри Минхо задаётся искренним вопросом, адекватно ли то, что Хан Джисон так спокойно воспринял новость с не совсем обычной способностью совершенно обычного студента. И вторит в мыслях голос Ли: «а почему?», а ответом служит «а потому» голосом Джисона.       Всё прерывается и идёт вновь: время стопорится, люди останавливаются, машины тормозят на дороге и едут дальше, раздаются возмущённые голоса, пусть Минхо и не щёлкал пальцами — мир замирает только для этих двоих.

🐹🐹🐹🐹🐹

      Будильник давит на мозги, и Джисон яростно откладывает его на десять минут — а хотелось бы на пару часов, а может даже лет, — и отбрасывает куда-то на пол, где валяется скинутый прошлым вечером плед. Минхо, совсем не умеющий просыпаться под навязчивый будильник, жмётся к груди своего парня и улыбается во сне. Джисону приятно лежать вот так, обнимая своего милого малыша, и ради такой картины он совсем не против заводить будильник каждый вечер по новой, даже если ему в такую рань никуда не нужно вот уже два года.       Хан позволяет себе нежится в любимых руках лишь до следующего противного звона. И, выключив его совсем, касается губами виска, век, щеки, накрывает губы в лёгком чмоке — Минхо может и мог бы сойти за спящего, вот только всю его маскировку раскрывает глуповатая улыбка — глупая, но, чёрт, как Джисон обожает её. Следующим атакованным объектом становятся ушки Ли.       — Малыш, я не хочу этого говорить, но тебе пора на занятия.       Минхо игриво приподнимает бровь и приоткрывает наглые кошачьи глаза. За два года отношений с лучшим человеком в его жизни он успел поднабраться уверенности. И ничего и никто не мешает ему перекинуть ногу через Хана и оседлать бёдра того. Джисон смотрит, улыбаясь своими прекрасными глазами, в ожидании чего-то.       — Кажется, Хани, нам с тобой некуда торопиться.       Ли Минхо — самый обычный человек, почти что нахлебником живущий в квартире своего парня музыканта, учащийся на хореографа, практикующийся на каверах, которые он не боится — благодаря Джисону, разумеется — выкладывать в интернет; нуждающийся в чашке кофе по утрам и любви и ласки Хан Джисона желательно не только с утра, а вообще всегда. Самый обычный, если бы не один подвох:       Он щёлкает пальцами и телефон Джисона, внезапно вспыхнувший от пришедшего уведомления, замирает, не тускнея — время во всём мире остановилось, но только не для этих двоих.       Почему Минхо так часто пользуется своей особенностью, почему иногда время останавливается и идёт снова даже без щелчка, почему, когда время идёт для них двоих, они никак не взрослеют, не стареют? В любом случае, какой бы вопрос не взбрёл Минхо в голову, ответ на него всегда будет начинаться с «потому».