Ворона

      Рене надевает чёрную водолазку и глубоко под неё прячет крестик, потому что Рико терпеть не может религию. Она делает это не для того, чтобы не злить Рико. А чтобы до её Господа не дошли оскорбительные слова и мысли.       Рене ниже почти всех Воронов и всегда держит подбородок приподнятым, чтобы никто не посмел смотреть на неё сверху вниз.       Рене носит самый маленький нож из своей коллекции на внутренней стороне ремня, и Вороны знают, как мало времени ей требуется, чтобы приставить его им к горлу. И ещё меньше — чтобы вспороть сонную артерию. И совсем чуточку больше нужно, чтобы от такой раны умереть.       Когда кто-то касается Рене за пределами поля, пусть и случайно, она одаривает его таким взглядом, что даже бугаёв из защиты пробирает холодом.       Рене знает себе цену. И знает, что в первом дивизионе есть всего один вратарь её сильнее.       — Не тешь себя иллюзией, что ты незаменима.       — Не пытайся взять меня на слабо, Рико. Ты прекрасно понимаешь, что будь мне достойная замена, твой дядя не продержал бы меня в команде ни одной лишней секунды даже на позиции резервного вратаря. У вас настолько посредственное нападение, особенно в первые и последние пятнадцать минут на поле, что компенсировать это может только минимальное количество мячей, залетевших в наши ворота.       — Если бы каждый матч ты стояла всухую, я бы ещё подумал, имеешь ли ты право вякать такое.       — Если правда колет тебе глаза, Рико, она не перестаёт быть правдой.       Один раз Рико решился провести с ней индивидуальную встречу в женской спальне, пафосно выгнав оттуда на ночь её соседок. Девчонки нашли, куда приткнуться: буквально жизненным кредо Воронов были беспорядочные половые связи.       Рене была его быстрее, потому что у вратарей нет в распоряжении целого поля на манёвры, и справляться приходится в ограничениях рамки. Рене умела подныривать под тянущимися к ней кулаками, умела перепрыгивать через подножки и вырываться из положения выкрученных за спиной рук умела тоже. Не всё благодаря позиции вратаря, но победителей ни в спорте, ни в жизни не судят.       Она порезала ладонь, перехватывая нож Рико у своей шеи, потому что знала лучше него, как определить критический момент в драке. Держала руку так, чтобы кровь капала на его туфли, и смотрела ему в глаза с улыбкой победителя.       Уйдя в тот вечер униженным, на следующий день Рико явился с телохранителями Мориямы.       Рене объективно оценивала свои возможности, и поэтому, завидев их в дверном проёме, хоть и встала в центре комнаты, готовая для рывка, неудивлённо подняла руки перед собой ладонями вперёд, как делают пойманные с поличным преступники. Только в жесте Рене была не паника, а гордость.       На ближайшей тренировке, когда мяч оказывался далеко на стороне противника, Рене давала себе позорную слабину: теряла концентрацию, горбила спину и прислонялась к спасительно холодной штанге.       А Жан непозволительно даже для защитника часто оттеснялся к своим воротам и почти терял из поля зрения мяч, с немым вопросом оборачиваясь на Рене.       — Если не провоцировать его, существование здесь будет легче.       — Я не провоцирую его, я отвечаю на его вопросы. Если для него это провокация, у меня плохие новости: он не владеет языком, на котором изъясняется.       — Я за тебя волнуюсь.       — Я видела вещи и пострашнее. На их фоне Рико просто играет в куклы.       — Эти куклы стоили тебе трещины в ребре и двух сломанных пальцев.       — На левой руке, Жан. Рико прекрасно понимает, что без лучшего вратаря его вырванные один-два очка отрыва эффектно смотреться не будут.       — Мне важно, чтобы ты была в порядке.       — Я буду в порядке, пока Рико понимает, что он не втянет меня в свою игру вне поля.       Когда Рене впервые замечает в коридоре Жана с залитой кровью нижней половиной лица и заплывшим глазом, она не выдаёт своего пустившегося галопом сердца ни жестом, ни словом: остаётся стоять с той же вызывающе ровной осанкой и лишь сканирует Жана на предмет косвенных признаков других менее заметных повреждений таким рассеянным на вид взглядом, что никто из проходящих мимо не заостряет на ней внимание.       Жан никак не комментирует это сам, а Рене не спрашивает, потому что почти весь возможный диалог они оба знают наизусть.       У себя в комнате в редкие возможности побыть одной она балансирует на столе острием ножа, быстро прокручивая в ладонях рукоятку, будто хочет выбить искру для огня. Когда мысли её достигают критической точки, она замечает, что оставила в доске заметное углубление.       Она не приходит утешить Жана в понятном смысле этого слова, не приносит бинтов или обезболивающих, не просит прощения и не обещает, что впредь этого не повторится по её вине. За обедом, сидя с ним рядом, она проводит пальцами по его колену, вечерами целует бережнее, но на Рико смотрит с таким же вызовом и презрением.       Рене сама знает, что это блеф, и только молится, чтобы Рико не заметил разницы между настоящим отсутствием страха и его талантливой, выработанной годами подделкой. Рико, глядя на неё, кривит губы в беспомощной злобе и срывается на защите на тренировках.       Рене глубоко дышит и молится отчаяннее.       — Могу я попросить у тебя совет?       — Можешь.       — Как бы ты поступил, если бы важному тебе человеку причиняли вред?       — Оградил бы его от источника, причиняющего ему вред.       — А если это не в твоей власти?       — Сделал бы всё, чтобы было в моей.       — Эндрю, это не...       — Это не совет, который тебя устраивает. Другого у меня для тебя нет. Если Рико сделает с Жаном то же, что сделал с Кевином, только для того, чтобы научить тебя покорности, единственный способ это предотвратить — убрать Жана из команды.       — Рико его не отпустит.       — Тебе напомнить, где сейчас Кевин?       — Из-за того, где сейчас Кевин, Рико и не даст мне хотя бы попытаться.       — Это уже твои проблемы. Ты попросила у меня совета, а не помощи.       — Могу я попросить у тебя помощи?       — И совет, и помощь за один вечер — многовато ты хочешь от соперников.       Рене меряет шагами пустынные ночью коридоры Вороньего гнезда, зажав в зубах крестик, ковыряет оставшийся от Рико рубец на ладони, и на самом деле ей страшно до безумия. Страшнее, чем было в банде. Страшнее, чем когда Морияма убили женщину, ставшую ей матерью. Страшнее, чем впервые увидеть, как в воротах стоит Эндрю, и осознать, что одно его существование ставит место Рене в Воронах под угрозу.       Воронье гнездо не покидают, чтобы сменить команду. Из Вороньего гнезда выползают на перебитых ногах и уже с трудом видят смысл продолжать бороться за то, что оставили от их жизни и будущего.       Рене понимает, такая судьба ждёт Жана, когда Рико с ним наиграется. И тогда не только она — вообще никто не сможет ему помочь.       Рене проходит мимо Рико, не оборачиваясь. Рене отрабатывает на тренировках со спокойным хладнокровием и имитирует глубокие вдохи и выдохи, пока так по-настоящему не начнут дышать её заснувшие соседки.       В одну ночь Рене затаскивает в койку главного командного сплетника Дженкинса в слепой надежде, что так Рико разуверится в идее, что у них с Жаном отношения.       А добивается лишь того, что сам Жан начинает отводить от неё глаза и улыбаться, если она сама за подбородок поднимает его лицо на себя, как-то вымученно и тоскливо. Рене внутри себя воет от бессилия, потому что не может предусматривать столько вещей сразу.       — Если мы будем играть за разные команды, это ни на что не повлияет. Лисы вышли в первый дивизион, мы даже будем видеться. На общих интервью, на совместных мероприятиях, на поле.       — Между защитником и вратарём команды соперника две трети поля.       — Это всё равно ближе, чем от земли до неба, если Рико вытрясет из тебя душу.       — Ты переоцениваешь его.       — Мне важно, чтобы ты был в порядке.       — Кажется, что-то подобное мы уже обсуждали.       Рене знает, Жан храбрится только для того, чтобы быть ей ровней. Чтобы не признаваться, что она сделала ему больно. Не винить в том, что боль ему с такой самоотдачей причиняет Рико, потому что напрямую на Рене боль не действует.       Рене понимает всё это, и у неё, чёрт, нет ни грамма сил думать о гуманности способов защиты человека, которого любит.       Когда Рико избивает Жана так, что тот даже не может встать к ужину, Рене буквально волоком стаскивает его с лестницы и грузит на заднее сиденье машины. Жан воет от протеста и боли, а Рене, о подбородок вытирая чужую кровь со своих рук, крепко сжимает руль и без остановки повторяет про себя «Отче наш».       В какой-то момент Жан теряет сознание. С должной сноровкой это можно отличить от того, как человек, вымотанный, просто засыпает, на слух, не поворачивая голову. Рене не знает, от болевого шока это или от паники, но трогает предплечьем то место, где не до конца срослось ребро, и не убирает ногу с педали газа.       Она оставляет Жана на пороге Лисьей норы, как младенцев подкидывают под чужие двери непутёвые матери.       И выруливая назад ещё на большей скорости, чем сюда, заставляет себя не смотреть в боковые зеркала и хотя бы самой поверить в несуществующий подтекст слов Миньярда, что совет и помощь можно просить в разные дни.       Когда много матчей спустя Вороны выходят на поле против Лисов, Рене пожимает руки соперникам в таком расфокусе, вымотанная бессонными ночами, нескончаемыми тренировками и оборванными на полуслове разговорами. Пока рука её не касается знакомой до боли ладони.       Рене поднимает глаза от газона и видит Жана в рыжем. Их зрительный контакт не длится и двух секунд, идущий за ней Джостен настойчиво двигает её плечом вправо, но перед мысленным взором Рене всё ещё остаются ясные глаза когда-то любимой игрушки Рико и его спокойная достойная улыбка.       Рене не соответсвующе месту и ситуации запрокидывает голову и едва не смеётся в голос, боковым зрением отмечая, как вздулась на шее вена у Рико, пережившего это потрясение раньше.       Последним, перед самым началом матча, она приветствует Эндрю и, задержав пальцы на его руке чуть дольше, чем нужно, несильно дёргает его на себя, привлекая внимание, и одними губами шепчет: «Спасибо».       Занимая позицию в воротах, необычайно заряженная, она упирается руками в согнутые колени и до свистка одобрительно кивает Жану, тот в ответном жесте салютует ей клюшкой.       И две трети поля перестают иметь значение.