Земля

Последнее важное дело приходится обдумывать со всех сторон, чтобы вышло правильно. Безупречно всё равно не выйдет, как ни старайся, понимает Рина. Но кое-что можно и нужно сделать - подхватить запнувшуюся жизнь, помочь вновь утвердиться на земле Страфилева края. Может быть, с материка это казалось бы чем-то глупым или даже преступным. Но Рина сумеет позаботиться о себе, о доме и о земле, и о тех, кто тоже зовёт эту землю - своим домом. Должна суметь. Ййр спрашивает Саврю, на что она согласилась бы променять челюсть Рональда Финча, и юная летунья отвечает с изумлением: - Ни на что!.. Тебе нужно, Рише нужно - я дарю. *** Когда два дня спустя всё существенное обдумано и решено, трое со станции отправляются в путь, сразу после рассветного оклика. До нужного места они добираются много часов. Ййр ведёт своих не самой короткой дорогой, но самой лёгкой для Рининого шага. Нужно пересечь Дикий поперёк, держа к северо-востоку, огибая Долгую Кручу, и самые густые лисьи трущобы, и болотистую низину - комариную вольницу. Изредка на своём пути они встречают страфилей; те заняты своей каждодневной жизнью, которую не отложишь на потом, но иной раз крылатые здороваются. Рину пробирает дрожь, когда величавый золотистый летун - лицо в отметинах, надо думать, от многих драк - глядя на неё, не мигая, произносит нараспев "Ньибрагим". Древесный дом, где жила когда-то Ици-Молния, они минуют, не приближаясь, но Рина успевает посмотреть, как пара страфилей подновляют верх жилища подходящими ветками и скрученными прядями травы; оперение одной - рыжее, кроме молочно-белого хвоста и кончиков крыльев. От этого зрелища Рина тоже ощущает лёгкую дрожь, или правильнее будет назвать - трепет?.. Савря то держится поблизь пеших спутников, то отлучается прочь, но всякий раз без труда их находит. В одной из таких отлучек она снова встречает Ки, и парнишка отчего-то увязывается следом: может быть, любопытства в нём больше, чем некоторой робости. При недолгом отдыхе Рина рада сесть, вытянуть ноги, разуться и побыть босиком. Голода она совсем не чувствует, но всё-таки съедает заранее приготовленный бутерброд с сыром. Ййр совсем ничего не ест, только присаживается рядом. Смотрит на пару изрядных каменных лбов поодаль - серые, изукрашенные там и сям разноцветными лишайниками. - Там и прятал, - вдруг говорит орк, показав рукой. - Прятал что? - Рона... мне одним днём не управиться было. - Ясно, - вздыхает Рина, прожевав кусок бутерброда. И дальше они молчат, потому что для верных слов не пришло ещё настоящее время, потому что сегодняшний путь ещё не привёл их туда, где эти слова должны быть сказаны. Слышна только глумливая перекличка Саври с увязавшимся Ки, да поскрипывание какого-то бедного дерева - тот взялся учить Саврю раскачиваться на длинной ветке. *** Море ли проточило в высоком каменном берегу узкую и глубокую щель, древний лёд ли оставил после себя эту сумрачную пустоту? Из тёмной жерловины, из жуткой её глубины, доносится гулкий плеск, отличный от голоса морских волн по соседству, на воле. Рине так и хочется на пробу запустить камушек. - С воды не увидать, - произносит Ййр. - с берега - не прочуять. И звери не растащат. И море не будет зря туда-сюда сарыкать. Тихое место. Можно было и поближе, но... я сюда отнёс. Здесь хорошо. Да, здесь хорошо, думает Рина. Сейчас она почти видит, почти ощущает каждый Ййров шаг от оставшихся далеко позади каменных лбов, до самой жерловины. С мёртвым Роном без челюсти, который успел по летнему времени сколько-то пролежать, ведь за один день со всеми ужасными необходимостями даже Ййру было никак не успеть справиться. Печаль и правда подступают так близко, что почти перехватывает дыхание. Значит, теперь пора. *** Не то чтобы Ййру вовсе никогда не доводилось присутствовать при настоящих человеческих обрядах. Вот, скажем, на зимней вахте под самый солнцеворот станционные наёмники непременно делали красивый большой венок из еловой или можжевеловой зелени, а Юзуф, тот каждый день улучал времечко, чтобы тихонько спеть своему богу приятную песню на своём наречии людского языка. Но сейчас перед Ришкой дело отчаянной серьёзности. Должно быть, маленькая старшачка понимает толк в больших обрядах, и к делу она приступает отважно, пускай и с заметным волнением. Принесённая челюсть лежит в нескольких пядях от края тёмной жерловины на белой тряпице. Орчара, сама Риша и молоденькая серая страфиль стоят перед нею рядком, так, чтобы их тени не касались старой кости. Поначалу Савря подзывала Ки, но тот совсем застеснялся таких таинственных дел и предпочёл держаться подальше. Помолчав ещё немного, напившись морского ветра, Риша начинает говорить. И голос её порой дрожит, но тут же крепнет. - Рональд Финч, я не знала тебя... Но ты был человеком, и я тоже человек, и мне жаль тебя. Ййр слушает большие людские слова, которые Риша сочла пригодными к такому случаю, и понимает из них, что маленькая старшачка, творя здесь собственную свою жизнь, иногда невольно шла по давно простывшему следу Финча: жила в той же каморе, стучала о страфилях книжку на том же самом рояле. И поэтому теперь она первая и так отважно говорит с убитым. И на голую челюстную кость смотреть ей даже не нужно - Ришины глаза полны вольного неба и горького моря, взгляд её далеко, там, где эти двои смыкаются в вечное одно. - Ничего нельзя было больше сделать, и Ййр тебя остановил. - После этих слов Риша переводит дух, сглатывает - верно, большие слова пересушили ей горло, но заканчивает твёрдо: - Ты человек. Ты не ведал, что творишь. Я человек. Я прощаю. Покойся с миром, Рональд Финч. Помолчав, Риша взглядывает на Ййра, и тот сперва едва разлепляет немо сжатые губы, но с каждым обжигающе-горьким словом речь даётся орку всё легче, и тяжёлая стынь отступает от его нутра. - А я тебя знал, Рон Финч. Ты называл меня - "мой друг", а я тебя убил. Ты был умный. А я заколол тебя вот так... как дурака. Ты так хорошо говорить умел. И так слушал плохо. Я горевал, что сделал, а не жалею, что с этого вышло. Я виноват. Этого не поправить. А живу... Ицины отродья все живут до единого, и дочка, и внучьё. Это Риша вот сказала: ты не ведал, что творишь, так она правду сказала. Ты не прощай меня, а я теперь попрощаюсь. Маленькая старшачка прикладывает тёплую ладонь Ййру над локтем, кивает - значит, справился, годно сказал. - Я знаю тебя! - неожиданно говорит Савря. Перья на голове и на шее у ней встопорщены, и голос звенит, а лицо насмешливое и сердитое. - Я знаю тебя, ты - мой враг, злой, злющий, ты - беда, и я не прощаю! Мать гиблых тебя убила, Брат крылатых тебя убил, и убьёт, и всегда будет убивать! Я тоже буду, если ты полезешь в дом! Оторву голову! Не убивать тебя, враг - нет меня, нет Ки, нет страфилей!! Земля смотрит за тобой, и море смотрит, и мы страфили смотрим, с полёта, с высоких ветвей! Ты умер, ты умрёшь, ты никогда не будешь жить! И Савря смеётся, качает вверх-вниз всем своим лёгким телом, изогнув шею, а отсмеявшись, смотрит на Ййра и на Арину: - Верно сказала? Оба отвечают в один голос, ни на миг друг от друга не отстав. - Да. Присев, Риша увязывает кость в белую тряпицу - воробьиные пальцы знают крепкий и хитрый узел - потом медлит немного перед тем, чтобы завершить обряд. Бросает челюсть в тряпице в каменную жерловину, и все трое в молчании слушают, как далеко внизу последнюю часть Рона Финча принимает глубокая вода. *** Когда толстенькая стопка бумаги, полосатой от машинописных строк, ровно уложена в ещё крепкую картонную папку Когда лесная орхидея, молочная любка, наудачу пересажена из жестянки под самую густую и щедрую из яблонь в Ибрагимовом саду Когда просохшие огородные картошки убраны с кухонной циновки в подвал Когда чернильная лента снята, благородный "рояль" снова укутан чехлом от пыли и водворён на полку хламовника Когда госпожа Брук до самого донышка допивает вторую кружку крепкого чаю Вот тогда Арине Стаховой подходит время покинуть её любимый дом и дикую землю ради разнообразных необходимых дел и свершений в широком мире, далеко за пределами острова. Чтобы примириться с этим, Рина говорит себе: каждый завершённый день будет только приближать её возвращение. Она уже не ребёнок, она отлично знает, что случиться может очень... всякое, но прямо сейчас можно только верить. И не мучить себя подробными рассуждениями. Всю дорогу до ворот Ййрово лицо неподвижное, под стать точёной деревянной маске. Лишь поймав беспокойный Аринин взгляд, орк приподнимает уголки губ и говорит: - Где там Савря барсуков обдирает... опять небось с рыжим усвистали куда. Опоздает ведь проводить, плутовка. В более или менее пригожий день Савря теперь способна пропадать до ночи, и тут совершенно не на что сердиться. На всякий случай Рина уже успела попрощаться с нею рано утром. Возможно, Рине ещё труднее было бы расставаться со Страфилевым краем, если бы Савря её провожала, но всё-таки до странного пусто в эти минуты без её резкого и звонкого голоска. Выйдя к самому морю, чтобы помочь стащить моторку Брук на волны, орк по обыкновению разувается, и Арине сегодня даже холодно на это смотреть. - Риш, ты бахни разочек в колокол, может, Савря близенько. Может, услышит. - Ладно. На внезапное появление серой юной летуньи Рина, впрочем, не питает большой надежды, но медный голос рынды у ворот летит над берегом, и есть в этом что-то невыносимо красивое - не смотря даже на то, что короткий звон неприятно оседает в ушах на некоторое время. *** - До встречи, Ййр. Нелюдское скуластое лицо под тёмным загаром по-прежнему ничего не выражает - только взметнулись кверху рваные уши, и в следующее мгновение Рину обнимает рывком и поднимает с берега жёсткая орчья сила. Рина только успевает взвизгнуть и ухватиться руками за костлявые плечи, а госпожа Брук ругается, что нельзя вот так врасплох хватать честных людей и отрывать их от земли, когда заблагорассудится. Страфильим быстрым манером Ййр целует маленькую старшачку в середину лба, не отпуская, в два шага, переносит с берега и ставит на ноги прямо в лодку. Смеяться теперь или плакать? А, всё равно ни то, ни другое толком не получится. Через чих и ворчание лодочного мотора Ййр кричит хрипло, не отводя от Рины бледных глаз: - Брук! Слышь! Другим разом календарь мне привези!! - Каледнарь?!! - Да! Денёчки чёркать!! Рина только и может, что осесть на скамейку - лицом к Дикому - и помахать рукой. Ничего умнее или уместнее ей сейчас не придумать. Одна из подкатанных штанин на орчьих штанах сбилась вниз по голени, море темнит потёртую ткань; Ййр стаскивает с головы ядовито-оранжевую шапочку, подымает её в кулаке к небу, да так и стоит, глядя, как газолинка увозит Ришу, Ньибрагим, его маленькую старшачку. Теперь жить, набравшись терпежу, и ждать. И денёчки чёркать, если Брук не забудет и в самом деле привезти новый пустой календарь. *** В облачной серой рвани тут и там проглядывает небо, и на мелких волнах вспыхивает солнечное нестерпимое золото. Рине всё ещё кажется, что она может увидеть яркое и недвижное оранжевое пятнышко - хотя с тем же успехом это может оказаться сполох подступающей осени в кленовой листве над забором. Она не сразу замечает серую тень, летящую к моторке над водой. Догнав, Савря закладывает круг и вопит: - А я укрывальники научусь плести!!! Закладывает второй кружок, круче прежнего, чтобы добавить: - К Весенним Песням у меня взрослое имя будет!!! - Я вернусь, - обещает Рина. Расслышала Савря её или нет - одной только Савре известно; страфиль спешит назад на Дикий, и видно, как устали её серебристо-стальные крылья от такого отчаянного рывка. - Мать честная, не упала бы девчонка в воду, - беспокоится госпожа Брук. - Наша Савря, - отзывается Рина. - Она долетит. Теперь жить, набравшись решимости. И каждым исполненным делом, каждым днём - приближать своё возвращение домой. Туда, где ждёт.. Дедушкин остров. Страфилев край. Земля. Её земля.