Земля

Последний снег ещё держится по самым тенистым лесным смЫчкам, а холостые парни и даже некоторые страфили из матёрых уже начинают хвалиться расцвеченными перьями на груди, подымают на пробу хохольники, пробуют голоса задиристо и отважно. Море совсем проснулось. Студёной лаской обжигает руки. Уже совсем скоро можно будет дождаться от моря и первого настоящего танца, и Брук с припасом; не то чтобы здоровому орку на Диком когда-нибудь всерьёз угрожал голод, к тому же крупа и тушёнка ещё остались. А вот персики вышли, ещё когда море вовсю ломало свой ледяной доспех. Минувшая зима из последних семи, пожалуй, точно была самая лёгкая. Не так уж она тянулась. Одна молодая опасная летунья в серебряном пере полагает, что это всё из-за людских чудес: электричества и календаря. Хотя, может статься, что тяжёлый деревянный дом на горке веселее жил в эту зиму, потому что берёг от холода не только орчару и его коз, но и саму летунью.. На днях явилась довольнёхонька, после полных трёх суток отлучки - гордясь и красуясь, поведала: теперь звать её Сур. За такое славное имя пришлось даже подраться с двумя девицами, вздумавшими её обсмеять! Вот и следи теперь за своим языком, горхатова тварь, чтобы не позвать лишний раз по-бывалому, Саврей. Раз уж стало мало прежнее прозвище, разве гоже его трепать? Пискло махонькое, и то обратно в скорлупку-то не запихнёшь. А тут такая летунья! Пусть и поджимает иной раз сердце: ведь скоро, совсем скоро, глядишь, насовсем отселится. Может, и навестит когда, а может, и нет. Одно можно сказать точно: когда бы Сур ни надумала обзавестись своим собственным домом, а выйдет он небывалым, всем крылатым на удивление. Поздней осенью, при начале ученья, она ещё, бывало, рвала когтями свои первые плетения из липника и черетянки: выходило сперва вкривь и вкось. Минька и Мэгз быстро отвыкли тогда пугаться её яростных воплей, тем более что обрывки неудавшихся половиков умные козы доедали только в охотку. А уже к исходу зимы летунья даже сама выдумала, как орчанским манером можно выплести и нечто вроде короба, и подобие крепкой круглой корзины: нужная вещь на любом хозяйстве, пускай у страфилей оно ещё долго будет за небывалое диво. Нынче с утра Сур ещё дома. Доплетает край своей второй корзины, и край выходит зримо ровнее, чем прежде. Летунья шипит на сонную Мэгз, чтобы не подбиралась та к подготовленным прядям черетянки, но поглядывает ласково и лукаво. - Земля! Земля! - Чего? - У тебя что же, хохольник?! - Отросли, чалые.. Видишь, в косы убрал. Три коротенькие тугие косы, длиной в ладонь - одна ото лба и две пониже - и впрямь торчат по затылку, словно какие-то перья. - Земля! Ты чего так улыбаешься? Хорошее думаешь? - Ай, сон приснился глупый. - Расскажи! - Да ну. - Расскажи-и. - Ох.. На самом деле трудно подобрать верные слова - орчьи-правские, людские ли, страфильи? - чтобы рассказать такой сон. Сон, который радует, и смущает, и наполняет невесомой печалью. Однажды, ещё давно, снилось такое: будто на островных яблонях, прямо меж густого весеннего цвета, вдруг выросли крупные незнакомые плоды, и совершенно ясно было, что это персики. Словами пересказать - ну, чушь и чушь; а как передашь, что сладкий сок тёк по пальцам, по подбородку, а был он отчего-то тёмно-красным, и обмирало нутро ужасом и восторгом, и заходилось от сладости?! - Сплю и гляжу: у меня дитё родилось, - произносит Ййр. - Маленькая маляшка. ЧуднАя.. Будто и не орчонок - вся, значит, кругом себя пушистая. С коготками. И пахло оно по-Ришкиному. И глаза такие же были серые. Вот. - Хороший сон, - одобряет Сур. - Мамушка говорит: хорошее пискло снится всегда к большой радости. Вот Риша вернётся скоро... Ййр вздыхает. Приедет ли, как знать. *** Легко ждать по времени осенних бурь, обдирающих с деревьев последние листья. Легко ждать по чёрному предзимью. Легко прождать насквозь всю холодную зиму, выплетая своё ожидание между прочих необходимых дел, будто ещё один длинный половик - день ко дню, как стебель к стеблю. (А ещё эта длинная яркая куртка, Ришкин подарок - Эсгрин-Малой сам-один привёз предпоследним разом, со съестными припасами из лавки. Стоял перед воротами, и ломало парнишку от страха, как бы он ни старался это скрыть. Под орчьим же вопросительным взглядом принялся молоть околесицу про какую-то соседку тёть Оливию, которая уехала в город, к детям, договорилась с отцом, вот его, Малого, вместо себя и прислала. "Погоди, не клопочи. Оливия - это кто такая"? "Ну Брук..." Уехала. В город, к детям. Наверное, Малой углядел тогда что-то такое на Ййровом лице, от чего счёл нужным поскорее добавить: "Да она не насовсем! Она только в гости..." Оба тогда после этих слов даже дух перевели. "Замёрз, гляжу, - забрать часть поклажи в руки, удивляясь про себя на пухлый и лёгкий чёрный целлофановый пакет, крест-накрест оклеенный почтовой липкой лентой. - Идём, что ли, чаю пошвыркаем". Что ж, навряд ли то чаепитие можно было назвать особенно весёлым или таким уж дружеским, да Ййр и сам толком не понимает, с чего это взбрело парнишку позвать. Зато в чёрном пакете обнаружилось чудо: новенькая куртка цвета пламени, тёплая, как печка. Сама Риша её Ййру сосватала, по журналу. Приятно, когда на мороз есть такая куртка. И ещё отчего-то приятно вспомнить, как Малой чаёвничал, глаз не сводя с молодой страфили, которая за тем же столом городила башенку из доминошных костяшек. До того на неё глядел - даже кружку мимо рта проносил то и дело). Но теперь на весеннем тепле славную куртку уже особенно не поносишь. И ждать становится трудно. *** Зачеркнуть с утра вчерашний квадратик календаря - из-под карандашного следа проглядывает блестящая угловатая цифра. Распороть макушку оранжевой шапки и подшить край, чтобы непокорным новым косицам удобнее было торчать. Проводить Миньку и Мэгс на выгон - сам же вчера подновлял и готовил деревянную ухоронку, да и весна в этом году нахальная, быстрая: по луговинам уже полно молодой травы. Нащипать в горсть нежных верхушек с еловых лап, для пахучей заварки. Над островом гуляют песни - ярые и шальные, а то полные совсем особенной тоски. Иногда Ййр может различить голоса Сур и рыжего Ки, и эти два голоса, кажется, звучат согласно. Не то чтобы юной Сур было так уж интересно всерьёз обзавестись парой прямо теперь, но уж побахвалиться-то на Весенних Песнях - дело. Дома Ййр принимается приводить в порядок Ближнюю. И всего-то делов - аккуратно вынести старые подстилки, подмести, вымыть гладкий пол. Снова пустеет дом. А в груди стучит глухо, и от ожидания горечь эта над горлом. Жжёт. Ни половинки персика не осталось, чтобы толком её заесть... Может, вымыть ещё окошко - всё руки занять. Почему бы нет. Гожая мысль. *** Немного опомнившись, Ййр обводит взглядом преобразившуюся Ближнюю. Одно да другое. Руки занять. Ха. Снова маленький стол у вымытого окна, и стул со спинкой. Рояль-щелкун на столе - под чехлом, но пыль с чехла стёрта тщательно. Старая тумбочка тоже на прежнем месте. И кровать в углу, опрятная, застеленная свежим на людской манер. Только укрывальника на полу не хватает, черетянного, жёлтого. Да Ришкиной красивой шалинки через изголовье койки. Не хватает. Куда сбежать раздышаться, если не к морю. *** Горькая вода холодна ещё - даже для орчьей шкуры, но здесь можно кричать. Можно задать лютого плясу по мокрым камешкам, вдоль сизых волн, покуда в глазах не потемнеет, покуда дыхание вольного моря не остудит нестерпимо пылающее нутро. И когда ноги уже держат некрепко, и бока ходят тяжело от сбитого долгим плясом дыхания, бездумный взгляд цепляет на дальних волнах тёмное, почти неразличимое пятнышко. Время здесь будто и не идёт. Только солнце совершает свой путь, и становится понятно, что кому-то взбрело мерить залив на лодке. Вроде крупновата для посудины Брук, и Ййр решает подождать ещё немного. Моторка держит прямо сюда, и вот уже можно различить, что это Эсгриново старое судёнышко. А возле носа сидит кто-то маленький и растрёпанный, сидит и машет рукой. *** Какие бы трудные битвы ещё ни ждали маленькую старшачку на матёрой суше - битвы из тех, что ведутся правдой и словом - теперь она выстоит. Потому что жил на свете Ибрагим, и Восходящий Ветер расправил крылья. Потому что Страфилев край поёт. Потому что неодолима эта дикая земля никакими проклятиями. Потому что она - Риша, и слово её в правде - крепче клыка во рту, крепче кремня в мелу: вернулась... На этот раз у Риши с собой довольно много вещей, и книг, и даже старая вертушка для музыки в таком особом маленьком чемоданчике - для трудных битв старшачке не раз придётся покидать остров, но вся эта поклажа отнюдь не сломит орочьего хребта: ведь это значит, что Риша впрямь желает здесь ЖИТЬ. Одним кровом и очагом. Возвращаться. Набираться сил. А самое важное едет в круглом тёмном кофре с толстыми стенками и донышком. В крышке устроены продухи, как для живого, и от продухов можно почувствовать ровное тепло. Маленькая старшачка тянет Ййра за рукав, чтобы пригнулся, и говорит тихонько, что они с Элис действительно вроде как украли страфилье яйцо на далёком юге, прямо из огромадных клеток. Ййр почти беззвучно смеётся от радости. - Нам пришлось задержаться, - говорит она. - Элис говорит, срок уже вот-вот! Иногда оно покачивается и даже пищит. Я назвала его Панч. Думаешь, это не очень глупо? Я знаю, страфили не дают имён своим младенцам.. - Это очень умно ты придумала, Риш, - выговаривает Ййр, удивляясь, как это голос у него звучит почти по-обыкновенному, и слова складываются - всё одно к одному. - Пусть будет Панч. Ййр несёт кофр с Панчем, прижав его к боку. Во второй руке и за спиной ещё полно всякого разного, и несомненно, нужного, но не идущего ни в какое сравнение с кофром-самогреем, изнутри которого и взаправду нет-нет да раздаётся тоненькое, сильно приглушённое мяуканье. - Так ведь и я Саврю Саврей называл, - говорит орк. - Выросла.. Теперь она - Сур. - Сур - это значит?.. - Снегодождь с ветрюгой, чуешь, когда такая хлябь серая сплошняком с неба валится, - Ййр улыбается гордо. - Только самые могучие летуньи при этой хляби рискуют охотиться. Только самым опасным такое имя под стать... А, вон она! Они уже поднимаются к самой станционной горке, и тут Риша замирает, сбившись с шага, и тихо ахает. На самой крыше стоит рослая страфиль, поджарая, вся серебряная, с опаловым взором. Увидев, что Риша её заметила, летунья вскрикивает звонко, улыбается, отталкивается ногами от черепицы, чтобы слететь и чинарём поздороваться. И в полёте на одно мгновение её крылья заслоняют золотое Солнце. ______________________________________________________________________