чапман рэд.

ямагучи тадаши привык к рутине и постоянству. добираться в школу всегда было весьма утомительным занятием - ямагучи уже и не считал, сколько времени и сил отнимала у него дорога. каждый день в учебном году начинался для него одинаково: подъём в шесть пятнадцать по будильнику, состояние картофельного пюре и боль в затёкших конечностях, лёгкая разминка, чтобы не откинуться уже час спустя, стакан воды, предусмотрительно оставленный в комнате накануне вечером. умыться, почистить зубы, переодеться - всё всегда одинаково, закрепившаяся рутина, которая сохраняла в жизни какое-никакое постоянство и помогала не тронуться умом окончательно. сиреневая зубная щётка, привкус эвкалипта и ментола во рту, кровь на дёснах, прохладный душ - всё, чтобы прийти в чувства и придать себе хотя бы отдалённо похожий на живого человека внешний вид. он закалывал волосы одной и той же пластиковой заколкой, чтобы чёлка не лезла в глаза и не закрывала обзор, ел одни и те же разноцветные хлопья с молоком, подводил глаза одной и той же подводкой и завязывал шнурки на одних и тех же потрёпанных полуживых кроссовках. кому-то это показалось бы скучным, или однообразным, или ещё каким-нибудь из этой оперы, но…было удобно. удобно в том самом смысле этого слова, когда нет альтернатив, когда из всех зол выбираешь наименьшее и то, с которым уже более-менее знаком, лишь бы только быть уверенным, что не отхватишь пизды от жизни сильнее обычного. было удобно жить по хоть и расплывчатому, но всё же графику - не оставалось лишних часов на дереализации и самокопание, не получалось выкроить минутку или две на то, чтобы пожалеть себя или задаться очередным бессмысленным вопросом, проломав над ним голову весь вечер. самоорганизация была для ямагучи единственной перманентной опорой, единственной гарантией того, что он не сойдёт с ума, скажем, к концу мая. тадаши повёл плечами и спрятал руки поглубже в карманы - утро выдалось на удивление прохладным, а одеваться по погоде не было одним из его талантов. да и вообще, по правде говоря, погодные изменения осенью были штукой максимально непредсказуемой; никто никогда не знал наверняка, когда подует тёплый ветер, а когда за ночь спонтанно шарахнут заморозки. одежда людей за окном была не меньшей интригой - сделать выводы касаемо погоды, когда кто-то один идёт в толстовке и джинсах, а другой - в пуховике, довольно затруднительно. кожа на руках покраснела и пересохла от холодка в воздухе, пальцы немеют даже в тёплых карманах - холодно, очень холодно, просто обосраться можно как холодно, думает ямагучи, высовываясь почти что на проезжую часть и пытаясь высмотреть где-то вдалеке маршрутку. обычно ждать на остановке приходилось в среднем минут десять-двадцать. в лучшем случае маршрутка приезжала сразу, в худшем ожидание затягивалось на добрый час. за этот час, кажется, можно было успеть всё: прослушать любимый плейлист, придумать дюжину вариантов извинений и отговорок на случай собственного опоздания, забыть и снова вспомнить расписание занятий, вызубрить стих и перекинуться парой сообщений с тсукишимой, которому от дома до школы было рукой подать и который мог совершенно спокойно и без угрызений совести просыпаться в восемь, потому что предпочитал пренебрегать завтраком и собирать вещи заранее. они, к слову, договаривались встретиться пораньше. тадаши прикидывает, насколько критично он может опоздать, если прождёт маршрутку ещё десять, двадцать или тридцать минут, прикидывает, как будет объяснять факт своего отсутствия, если к тому времени урок уже начнётся, и сколько нервов будет на это потрачено. ему всё ещё холодно. нужный автобус приехал тогда, когда он уже планировал плюнуть на всё и пойти пешком - время поджимало, а идти было хоть и долго, но он не знал, сколько ещё предстоит прождать. дорога заняла бы чуть более часа, он наверняка чертовски устал и замёрз бы, но беспечничать было нельзя - он хоть и мог бы в теории прогулять, но энка в журнале явно не пошла бы на руку, поэтому тадаши готов был решиться на крайние меры. к счастью, не пришлось. он платит за проезд, занимает свободное место возле окна, надевает защитную маску и наушники и устало прислоняется лбом к запотевшему стеклу. по второму кругу играет плейлист - для чего-то другого нет настроения, подборки от приложение ему не то чтобы особо нравятся, а своё, родное - универсальный вариант. на каждую песню - одна остановка, новые вышедшие и вошедшие люди, снующий туда-сюда кондуктор, сквозняк из открытой двери, смятый в руке билет. давно заученная закономерность, приевшаяся обыденность, почему-то такая приятная. почему-то из этой обыденности не хотелось вылезать, наоборот - зарыться поглубже и сидеть, как в пуховом одеяле. скрип сиденья, встряска на поворотах, приходится схватиться за крошечный поручень впереди, чтобы сохранить равновесие и не рухнуть с позором на сидящего рядом. механический голос из динамиков одна за другой объявляет остановки - ямагучи считает минуты до первого звонка и проверяет входящие, коротко желает ячи хорошего дня и отправляет стикер с котиком, потому что ячи их любит. просто персональная традиция, маленькая и милая, не более - мелочь, но здорово отвлекает от тревожных мыслей. ячи вообще много чего любит - зелёный чай с мелиссой и мятой, тёплые кашемировые свитера, весну, инди-поп, бежевый, обувь на высокой платформе и ставить эмоджи-сердечки и кучу восклицательных знаков в переписке. она любит, когда её целуют в щёку, любит ажурные блузки и блинчики с солёной карамелью, ло-фи ремиксы, литературу и астрономию, красить губы клубничной помадой и носить наклейки под чехлом для телефона. ячи любит секретничать и сидеть в горячей ванне по субботам, любит смотреть дорамы, любит ванильное мороженое, раф с лавандой и черничный пирог, гадать на картах и поджигать ароматические свечки. ячи вообще много чего и много кого любит. любит смешные пижамы, баунти с манго, стихи на обрывках тетрадных листов и свою девушку. и тадаши тоже любит, правда-правда - иначе не писала бы каждое утро и каждый вечер, иначе не выслушивала бы его нытьё на регулярной основе и не оставляла бы записки в шкафчике. ямагучи любит ячи, правда-правда. как подругу, как хорошую слушательницу и собеседницу, как ту, кто всегда готова разделить с ним последнюю тонкую сигарету с шоколадным фильтром, тревожность и парные браслетики. ямагучи любит её - как лучик солнца в пасмурный день. плевать, что это клишированно, ячи и правда самое настоящее солнце. он успевает, и в запасе даже остаётся немного времени. успевает подумать о ячи ещё раз, успевает пролистать ленту в инсте, на всякий случай по новой проверить входящие и ответить однокласснице, дослушать трек пилотов и приложиться щекой о стекло, когда маршрутку заносит. он выходит на своей остановке и ждёт зелёного на светофоре и сворачивает, когда надо, спотыкается о камень и строчит сообщение тсукишиме. «тсукки, я скоро буду, извини, беда с транспортом» руки по-прежнему мёрзнут, а вместе с ними - уши, щёки и совсем немного - щиколотки. тадаши почти переходит на бег и мысленно проклинает себя за то, что не надел носки подлиннее. ямагучи мысленно проклинает себя за неумение одеваться по погоде, огибает поворот, осталось совсем немного, и… - планируешь подохнуть от обморожения, чтобы откосить от экзаменов? останавливается. ну конечно, кей ждал его. конечно, он никуда не ушёл, и как он только мог сомневаться. - было бы здорово, но нет, - улыбка, эта самая тёплая-тёплая, пусть даже в ответ на подкол, пусть даже после порядком помотавшей его нервы дороги, - можешь считать, что у меня просто маленький мозг. - ну, это мы уже давно выяснили. я жду объяснений. - в плане? - глупо улыбаясь, изображая непонимание, как плохой актёр. это как игра такая, ему даже нравится: притворись тупым, чтобы посмеялись. чтобы посмеялся тсукишима, выделяет тадаши, потому что ему нравится, когда кей смеётся. особенно в те моменты, когда смеётся для него. смену эмоций на равнодушном лице вообще очень интересно наблюдать: как хмурятся светлые брови, как губы трогает ухмылка, как он злится или раздражается, как радуется или нервничает. каждая пойманная мимолётная эмоция ощущалась как маленькая победа, один-ноль в пользу тадаши, один выигранный раунд, который он запишет в блокнот и прибавит к общему счёту. ему нравится эта игра - как минимум тем, что тсукишима рядом с ним не был тем тсукишимой, которого видели другие. как минимум потому, что рядом с ним тсукишима мог позволить себе злиться, или смеяться, или искренне нервничать и переживать, пусть даже по пустякам. ему нравилось выводить кея на эмоции. ему нравилась искренность, которую видел и замечал только он сам. нравилась неподдельность и чистота, нравилась неприкрытая мимика и активная жестикуляция, всё нравилось. нравился сам тсукишима. очень-очень. - шапка, говорю, где? перчатки? у тебя были настолько важные дела, что ты не удосужился глянуть на градусник? - злится, но понарошку, только для виду. можно сказать, принимает эстафету, делает свой ход в игре. - ну, я человек занятой, все дела… - тадаши пытается, правда пытается изобразить серьёзность, но не может перестать улыбаться. - врёшь ведь. - вру. - шапка где? - дома. - нет, я, конечно, всегда знал, что думать - это не твоё, но… - брось, тсукки, это всего лишь одежда, - он махнул рукой, украдкой наблюдая за реакцией, - одежда. ничего не значащий кусок ткани. социальный конструкт, угроза для мировой экологии, продукт капитализма, да просто тряпка - называй как хочешь. - ага, - тсукишима смеётся, и ему хочется победно вскинуть руки вверх, - раз уж на то пошло, куртка - тоже одежда. и свитер. и джинсы. просто тряпка. снимешь, а? - ну, видишь ли, для тебя могу и… - понял, понял, хватит, только заткнись, умоляю, - звонкий смех отзывается в ушах приятной мелодией, вроде тех песен, которые тадаши добавил бы в свой утренний плейлист или поставил бы на будильник по будням, чтобы просыпаться было не так обидно, - мы отошли от темы. - ты хотел сказать, от активного осуждения моего легкомыслия? - не вижу разницы. итак, мне бы очень не хотелось, чтобы ты свалился с гриппом, бронхитом, воспалением лёгких или ещё какой-нибудь чертовщиной, - смотрит с укором, но взгляд мягкий - не тот острый, непреклонный и холодный, который видели остальные. не тот озлобленный и колючий, нет, просто мягкий упрёк. тадаши думает, что любит этот взгляд, что именно этот взгляд он может считать своей личной привилегией, потому что в нём нет ни капли злобы, - вот скажи, у кого мне списывать, если ты подхватишь какую-то дрянь? - тебя только это волнует? - естественно. тсукишима колеблется всего секунду, прежде чем со вздохом стащить с себя шапку вместе с перчатками и протянуть ему в руки. - ты же сейчас шутишь, да? - здесь смех служит чем-то сродни защитной реакции. у ямагучи вообще любое действие, слово и жест - защитная реакция. - я абсолютно серьёзен в своих намерениях, - не врёт, несложно понять по интонациям, - шарф не отдам, самому надо. - знаешь, ты сейчас ведёшь себя как мой приторный сверхзаботливый бойфренд, - не унимается, продолжает упорно острить и подкалывать. перебрасывает мячик - поймает или отобьёт? - а что, если я заболею? будешь носить мне апельсины и делать за меня домашку? - слишком много чести для тебя, не обольщайся, - кей ткнул его локтем в бок и добавил: - одевайся давай, нечего тут ёрничать. руки мёрзнут чуть меньше - то ли потому что на нём перчатки, то ли потому что перчатки тсукишимы. тёплые, как он сам, совсем немного пропахшие сигаретным дымом, как он сам, ненавязчивые, согревающие обмороженные пальцы. перчатки тсукишимы ощущались надёжно и правильно, не кололись и не царапали. тадаши неразборчиво благодарит и обещает непременно вернуть - наверное, завтра, когда не забудет дома свои (если всё-таки поставит напоминание). может, неумение одеваться в соответствии с погодными условиями - не такая уж и плохая его черта. да, определённо, так и есть. принимать заботу от кого-либо - ново, непривычно и неуютно. принимать её от тсукишимы - смущающе, отведя глаза и вполголоса бормоча себе под нос что-то невнятное. забота других людей - натянутая, из вежливости, так, просто для галочки, со снисходительной улыбкой и ожиданием чего-то в ответ. тадаши не любил, когда кто-то волновался о нём вот так - дежурно и слащаво, назойливо и раздражающе; это только действовало на нервы и пробуждало в нём желание поскорее отмазаться, скрыться из виду, чтобы не лезли, куда не надо. тсукишима не был таким - когда он беспокоился, это никогда не было просто так, не было для очистки совести или потому что «так надо». беспокойство тсукишимы было взаправду, иногда переходило в безобидные подначивания и подшучивания и никогда не воспринималось им как давящее или нагнетающее. потому что тсукишима - не все остальные. потому что он совершенно случайно отличился, выделился на фоне общей массы, возглавил рейтинг, отвоевал себе крупицу доверия и сам доверился. вот так, бесхитростно и легко, словно открыться кому-то было самым обычным делом - вроде выбора шоколадного батончика на кассе в супермаркете или покупки нового провода для зарядки. вот так просто. как дважды два. потому что тсукишима - не все остальные. кто-то больший, кто-то особенный, наверное, тадаши не уверен, может ли он так говорить. - ты идёшь, или нужно специальное приглашение? - разве сейчас не астрономия? мы и так опаздываем, - он посмотрел на часы, - уже шесть минут как. - сам же говорил, - тсукишима застегнул верхнюю пуговицу на пальто и шмыгнул носом, - всё, что не сдаётся на экзаменах, может проследовать в известном направлении. или мне тогда послышалось? - да, но наш препод, он… - тадаши с опаской покосился в сторону здания школы, - ты же знаешь, он, ну…не любит, когда прогуливают. - да наплевать. одной энкой меньше, одной энкой больше, я курить хочу, это главное. а там уже что-нибудь придумаем. постепенно желание отморозиться и не пойти передавалось и тадаши, только он не спешил говорить об этом - уж очень ему нравилось смотреть на попытки тсукишимы уговорить, подбить на, казалось бы, невинную шалость - пропустить лекцию по ненужному предмету у придирчивого препода. рискованная авантюра, конечно, но соблазн слишком велик. - ладно, окей, допустим, - всё-таки идёт на уступки и соглашается, всё-таки устоять слишком сложно, - веди давай, твой выход. только не заблудись, сегодня ещё сочинение писать. они разговаривали ещё много о чём, минуя улицы и узенькие переулки и прячась от ветра за стенами высоких домов - тадаши уже, кажется, и не мог с точностью вспомнить всё, о чём рассказывал ему кей, но интуитивно уловил что-то связанное с учёбой (в последнее время она была больной темой для обсуждения, чего уж там), профильным английским и курсами. тсукишиму вообще всегда интересно было слушать, вне зависимости от того, в каких обстоятельствах и в каком расположении духа. тадаши даже и не думал о том, чтобы разделять своё настроение на «подходящее» и «неподходящее» для того, чтобы послушать его. для тсукишимы всегда было время и ресурсы, всегда была лишняя горстка эмпатии и теплоты, даже когда он не просил об этом. потому что тсукишима был особенным. из-за заморозков тротуар покрылся корочкой льда - где-то довольно тонкой и совершенно не опасной, той, на которой можно было оступиться только обладая исключительным талантом; на тех местах, где раньше были лужи, лёд был толще и представлял собой уже достаточно явную угрозу - особенно с учётом того, что за утро его так и не удосужились присыпать песком или солью. кей, как любой здравомыслящий человек, замёрзшие лужи технично обходил и старался держаться от них подальше - не хватало ещё с позором шлёпнуться на задницу посреди улицы и запачкать новые джинсы. здесь его осторожность была совершенно не лишней - жаль только, что она не передавалась. - интересно, насколько она глубокая, - ямагучи тронул носком кроссовка краешек одной из многих замёрзших луж, не осмеливаясь наступить всей подошвой, - ставлю сотку, по щиколотку точно будет. кей на всякий случай отошёл в сторону. - если ты, мать твою, намочишь перчатки, - это прозвучало скорей как угроза, чем предупреждение, - в следующий раз будешь мёрзнуть. - да не кипятись ты так, всё нормально будет, - ямагучи ловко обогнул лужу и проскользил по тротуару, делая вид, что выглядит до неприличия грациозно, - сезон фигурного катания открыт, вот, смотри, - он поднял обе руки над головой, изображая балетную позицию, и оттолкнулся ногой. - на твоём месте я был бы немного аккуратнее, - он уже потерял надежду на остатки благоразумия друга, и теперь оставалось только пытаться сгладить последствия неизбежного, - вот грохнешься, и тогда будет тебе… - да не грохнусь я, сколько раз тебе повторять, - тадаши прыснул, - ты просто завидуешь, что я могу позволить себе выкинуть что-нибудь такое, а ты - нет. выключи уже свой идиотский ментальный блок и разреши себе побыть тупым. - удивительно, я думал, это по твоей части. - ты невыносим, - он нарочно подошёл ближе и вновь проехался по заледеневшему асфальту, - вот скажи мне, пожалуйста, как тебе не надоело? ну как можно вечно быть таким занудным, таким дотошным, таким, даже не знаю, таким, таким…ай, чёрт тебя задери! в тот момент ему показалось, что в последний момент схватить тсукишиму за рукав, чтобы устоять на ногах, будет отличной идеей - он и схватил. только вот упустил одну деталь: законы гравитации по-прежнему оставались законами гравитации, и за тот ничтожно маленький промежуток времени они никуда не делись. и если оступился один, то на земле мгновение спустя оказались оба - с безостановочным потоком ругани, ушибленными коленями и извинениями. - прости-прости, я не… - тадаши опёрся на руки и попытался встать, но уткнулся лбом в чужой лоб, - я не специально, ты понял. - ага, не специально он, как же. - я не виноват, что силы притяжения не были на моей стороне. прости ещё раз, я не рассчитал. ямагучи думает о том, что на мёрзлом тротуаре лежать холодно и противно, что копчик, на который он не слишком удачно приземлился, невыносимо болит, что куртка и штаны сзади мокрые (не критично, но сам факт) и их придётся сушить, что нужно было смотреть под ноги и, желательно, не строить из себя невесть что. а ещё думает о том, что тсукишима сидит на нём. буквально. сидит на бёдрах, упираясь ладонями по обе стороны - недовольный, ошарашенный и, кажется, немного растерявшийся. не самый подходящий момент для гей-паники, тадаши. он часто-часто моргает в надежде привести себя в чувства - приём, приём, космос вызывает тадаши, тадаши, очнись, сейчас не время впадать в прострацию - и смотрит. расфокусированным взглядом, будто и не на тсукишиму вовсе, а насквозь. - что-то мне подсказывает, что нам лучше не прохлаждаться здесь слишком долго. - мы, кажется, в табачку собирались. - да, точно, ты прав. они встают, отряхиваются, ямагучи ещё раз мямлит что-то, напоминающее извинения, тсукишима отмахивается, лениво отнекивается и говорит, что это ерунда. он кивает и смеётся в ответ на клятвенные заверения впредь быть внимательнее, когда тадаши снова чуть не падает, и вовремя подхватывает его под локоть. перчатки неприятно липнут к рукам, и в них уже не так тепло, но, в общем-то, плевать. - я предупреждал, в следующий раз будешь мёрзнуть. - в следующий раз я на этот цирк не поведусь, - передразнивает его тадаши. - чудесно, ловлю на слове. кажется, они собирались в табачку. ямагучи едва поспевает за ним и не может перестать прокручивать в голове все события сегодняшнего утра, начиная с ожидания маршрутки и заканчивая ощущением на себе веса чужого тела. ямагучи тадаши слишком много анализирует и обдумывает - возможно, ему не стоит так заморачиваться, возможно, не стоит думать вообще. в частности о тсукишиме. в частности - конкретно сейчас. тсукишима не такой, как все, тсукки, его тсукки - особенный, как бы странно, наивно и глупо это ни звучало. это маленькое незначительное «его» - отдельный пункт, как разграничение между тем, что видели остальные, и тем, что видел тадаши. все моменты, которые как-либо придавали тадаши значимости на фоне общей массы, все ситуации, которые как-либо делали его кем-то большим для тсукишимы, они…в такие моменты тадаши чувствовал себя по-настоящему живым. кей объясняет ему базовые свойства логарифмов, пока они сидят на пыльном подоконнике в коридоре на третьем этаже, пока вокруг шумно, а за окном тяжёлыми хлопьями падает мокрый снег. тадаши заслушивается низким голосом и время от времени украдкой поглядывает на задумчивое лицо, наклонённую голову и съехавшие на кончик носа очки. хочется протянуть руку, поправить, но он не решается - только втихую любуется. - вот, смотри, если основание в энной степени, то мы выносим… - так, давай сначала, я немного не уловил, - перебивает его тадаши. - погоди, ты сейчас… - он обречённо вздыхает. тадаши тогда стыдно за собственную безнадёжность и за то, что он засмотрелся, - ладно, окей, хорошо, допустим. с какого момента ты меня не слушал? - примерно с того, когда ты рассказал, что такое логарифмы. - но это было в самом начале… - прости? - чёрт с тобой, - по всей видимости, тсукишима уже даже почти что не удивляется. он закидывает ногу на ногу, листает лежащий на коленях учебник в самое-самое начало параграфа и со скучающим видом продолжает, - только теперь очень прошу, слушай меня, мать твою, внимательно. сам разгребать потом будешь, не надейся. - хорошо-хорошо, понял-принял, - кивает и заглядывает через плечо, на усеянные мелкими буквами желтоватые страницы. - так вот, логарифмы… тсукишима вычитывает его реферат в пустом классе, когда ещё слишком рано, чтобы торопиться на следующий урок. вчитывается в строчки, сверяет что-то, водит пальцем по аккуратно напечатанным четырнадцатым шрифтом абзацам. - не очень заметно, что я катал это с первого попавшегося сайта в половину седьмого за пять минут до того, как надеть штаны и выйти из дома? - честно? если вчитываться, то это довольно очевидно, но в целом всё не так уж плохо, - звучит не особо обнадёживающе. - ну спасибо, приободрил, что тут скажешь, - притворяться обиженным было в какой-то мере прикольно - точнее, ямагучи это веселило, - вот уж спасибо. - ну а что я должен был сказать? «отлично слизано, тадаши, так держать, стопроцентная уникальность»? - нет, ты не так меня понял - он незаметно улыбается и фоном чувствует, как к щекам приливает краска, - я правда хочу сказать спасибо. спасибо большое, тсукки. тсукишима от неожиданности слегка теряется и не сразу находит, что ему ответить. тадаши тоже теряется - правда, конечно, не от неожиданности. теряется в глазах, где плещутся и разбиваются о камни солёные брызги морской воды во время шторма, в глазах, где сталь и гранит, где разрисованный мелками асфальт и звёзды. тонет. тадаши теряется - он кладёт сначала карандаш на парту, затем - каждую частичку своей души на текст какой-то песни вроде тех, что играют на гитаре под сидр и поцелуи в шею. тадаши не пьёт сидр и в шею никого не целует, но упорно растворяет себя, как сахар в чае, в этих чёртовых глазах. моменты, как этот, были красной нитью поперёк обыденности. их было немного, но они были - это главное. это значит, что ямагучи для него - не пустое место, не просто случайно подвергнувшийся на пути, такой же социально отстранённый и никому не нужный, не просто волей судьбы оказавшейся рядом попутчик, что всё это заранее кем-то спланировано. не случайно. ему вообще иногда казалось, что рядом с тсукишимой случайностей быть не могло. он едва поспевает за широким быстрым шагом, спотыкается ещё пару-тройку раз, чудом удержавшись на ногах, и вполуха слушает болтовню тсукишимы. ему нравится, когда кей говорит, когда у него настроение не замолкать и только рассказывать, рассказывать, рассказывать, вдаваясь в подробности и иногда перескакивая с темы на тему. от школы до табачки двадцать минут пешком - у них в запасе ещё целых сорок пять, с учётом перемены. двадцать минут пешком - целых тысяча двести секунд, чтобы заново перелопатить всё содержимое своей башки и переосмыслить в сотый (в тысячный, в миллионный, думает тадаши) раз. он идёт следом, делает вид, что слушает, и невольно делает себя пленником собственного рассудка. ни единой связной мысли - ни единой мысли, которая не содержала бы в себе глаза, голос, смех, ухмылку. всего лишь девять грёбаных букв. всего лишь одно грёбаное имя. т-с-у-к-и-ш-и-м-а. образы. лица. воспоминания. всё, как в артхаусном кино - суть, вроде, понятна, но отыскать в этом лабиринте разгадку никак не можешь. тысяча двести секунд на размышления. промозглый ветер в лицо. скрип подошв по корочке льда. тсукишима. тсукишима пахнет, как ливень в ноябре, свежесть которого пробирается сквозь пластиковые окна. на него и смотришь точно так же - завороженно, с немым восхищением, но держа дистанцию, будто бы через тонкое стекло. если выбежать под ливень, не захватив с собой куртку и зонт, он неминуемо до тебя доберётся - ты с большой долей вероятности простудишься и сляжешь с кашлем и температурой на ближайшие пару дней. дождь красив, за ним обычно наблюдаешь без возможности оторвать взгляд, отвлекаясь от важных дел, от посторонних звуков, от всего, что реально и что мешает. когда капли барабанят по подоконнику, хочется распахнуть форточку, высунуться в холод, подставить им лицо и смеяться, пока ледяная вода обжигает щёки. и смеяться, и плакать, и задыхаться от ощущения этого кусочка украденного счастья, от минутной стимуляции нервных окончаний. задыхаться от этого мизерного, почти нереального шанса почувствовать себя живым. хотя бы временно, хотя бы на миг, но живым. не просто функционирующей системой из тканей и органов, доведённой годами практически до автоматизма, совсем нет. живым, дышащим, способным чувствовать что-то за пределами привычного купола одиночества. ему хочется не просто дышать - хочется вдохнуть в себя осеннюю сырость полной грудью, до боли в солнечном сплетении, чтобы от концентрации озона в крови кружилась голова и вело куда-то в сторону. до потери пульса затягивать чёртов дождь, с отголосками пасмурного дня на губах с тёплым одеялом и прохладными ладонями, не боясь перемёрзнуть или простыть, потому что простуда - наименьшее из возможных зол. ямагучи не боится простуды - он боится, что найдётся кто-нибудь, кто посмеет отобрать у него, кто посмеет лишить этого спасительного глотка свежего воздуха, вот так просто взять, смять и вырвать, как страницу из блокнота. он не боится подхватить вирус или лечиться долго и нудно всем, что попадётся под руку - он боится не иметь больше этой сквозящей тихой возможности прикоснуться, сказать всё, что уже до этого было сказано, боится остаться посреди пересохшего асфальта с пустыми руками. тадаши не боится заболеть, нет - он боится только, что у него отнимут этот идиотский ливень. тсукишима пахнет сигаретами, это ясно как дважды два - тот, кто спускает на них всю стипендию и зарплату с подработки, тот, чьё место прописки давно можно было бы сменить на табачки, просто не может ими не пахнуть. абсолютно весь, с головы до ног - пальто, воротник водолазки, волосы, в которые хочется зарыться носом, его руки - пахнут сигаретным дымом. та самая последняя затяжка, которая отдалённым отпечатком на кончиках пальцев, что-то, за что хочется ухватиться двумя руками, держать из последних сил и ни под каким предлогом не отпускать. запах табака с примесью вишни - что-то такое родное и близкое, что-то за гранью понимания, которое уже и не пытаешься понять, воспринимая как само собой разумеющееся. что-то, что въелось под кожу уже давно - слишком давно, чтобы пытаться это искоренить. обнимать тсукишиму - безнадёжно пропахнуть куревом, но тадаши всё устраивает, он не против, совершенно. запах передаётся на удивление быстро, поэтому дома мать стабильно мучает его расспросами. наиболее практичная и универсальная отговорка, она беспроигрышно работает каждый раз - «это мой друг, он курил, а я рядом стоял». будто бы они в седьмом классе. ямагучи продолжает использовать эту отговорку даже тогда, когда сам расплачивается за пачку некрепких сигарет с кнопкой и учится курить взатяг. не слишком приятно, немного горчит и отдаёт в голову, он явно не выкупает прикола и едва докуривает до половины. после этого ещё добрых полчаса мутит и трясутся руки. не слишком приятно. зато пахнет, как тсукишима. - мам, я не курил, честно. это мой друг, ты же знаешь, он… - вы с этим другом обжимаетесь там, что ли, что от тебя так несёт? - не говори глупостей, мам, мы…нет, нет, конечно, что за бред. нет. а хотелось бы. ямагучи хотелось бы пропахнуть этим дымом ещё сильнее, чем это вообще возможно. уткнуться лицом в воротник, так по-детски и глупо, будто в надежде спрятаться, до судорог стиснуть плотную флисовую ткань и шмыгать носом не в состоянии надышаться. но он привык довольствоваться малым, поэтому обходился обыкновенными объятиями. пусть на пару секунд, пусть скованными и порывистыми - этого уже было более, чем достаточно. потому что объятия пахли сигаретами. а сигареты пахли, как тсукишима. просто объятия на прощание, не более. по-хорошему им давно уже следовало бы разойтись по домам, потому что обоих заждались, потому что могут возникнуть лишние вопросы, от которых никак не увернёшься, потому что ветер щиплет глаза и задувает за шиворот, потому что на улице далеко не лето, и было бы очень не кстати заработать обморожение. им обоим следовало бы бросить вслед дежурное «увидимся» и по обыкновению свернуть в противоположных направлениях, по-хорошему им было бы впору следить за временем и не задерживаться дольше положенного. только вот желания нет ни у кого из них, к чёрту ветер, к чёрту сгущающиеся сумерки и пробирающий до костей ноябрь. всего лишь дружеские объятия, которых в этот раз хочется чуть больше. - тсукки? - отрывает голову от чужого костлявого плеча, силится заглянуть в глаза, хоть сделать это сейчас практически невозможно. вопросительный взгляд в ответ. - могу я попросить тебя кое о чём? - всегда. - можем постоять вот так ещё немного? - ты про…а, конечно, без проблем, - тушуется, дёргается, но руки не убирает. - спасибо, - тадаши благодарно зажмурился. тсукишима перебирает пальцами его волосы, касается ладонями лопаток и прижимает к себе. тепло, доверительно и надёжно, так, что ему не хочется бежать или даже просто уходить. он хочет остаться подольше, хочет сказать «всё будет в порядке, обязательно», но опасается выстраивать чересчур поспешные иллюзии. в конце концов, ни в чём не может быть стопроцентной уверенности - к сожалению или к счастью, но факт. он упирается лбом в ключицу и, кажется, может сейчас услышать чужой рваный пульс. воротник чёрной толстовки пахнет сигаретами. сигареты пахнут, как тсукишима. почему-то его сердце сейчас бьётся спокойнее обычного. тадаши большего и не надо, он привык довольствоваться малым - поэтому просто не размыкает рук. обнимать кея - просто панацея после отвратного дня, просто личное небольшое проявление дружеской заботы, маленькое «я хочу, чтобы тебе было комфортно» - на ухо, шёпотом, который не слышит даже он сам. всего лишь простой знак, что ему не наплевать. незначительный знак, такой отчаянно-вымученный, что зубы сводит, как от слишком приторной конфеты. такой укромный и личный, что так тупо болит в области груди. теперь стеклянный пузырь одиночества - их общая территория. тадаши больше незачем высовываться оттуда, чтобы время от времени подпитать свою социальную батарейку случайными знакомствами или беседами на пару фраз, которые забывались им быстрее, чем заданное на дом. больше не было потребности в выходе из зоны комфорта, потому что теперь его зоной комфорта был тсукишима. тсукишима, от которого пахло сигаретами, объятия с которым действовали сродни таблетке от головы или психотерапии. удивительный, невозможный. его зона комфорта была совсем рядом, в полуметре от него, и это спасало. вплоть до выпуска из средней школы тадаши воротило от запаха табака. на первом году старшей случилось что-то, что заставило этот запах полюбить. этим чем-то был тсукишима. тсукишима пах сигаретами - а ещё он пах дождём, апельсиновой цедрой, растворимым кофе, мятной зубной пастой, кошачьей шерстью, леденцами от кашля и совсем немного - потом, только если задерживался на тренировке дольше обычного. каждый из этого перечня запахов хотелось запомнить, в малейших подробностях и с чётким пониманием того, что он не забудет - и тадаши запомнил; запомнил, запечатал где-то под кожей, всадил себе внутривенно одноразовым шприцем и плотно заклеил дурацким пластырем с рисунком, чтобы уж точно не вытекло, не выветрилось вместе с утренним сквозняком, не забылось. дышать им по расписанию было чем-то из разряда жизненной необходимости, как капельница в руку больному или долгое стояние под душем в кипятке после очень напряжённой игры, когда это было единственным, что могло сколько-нибудь утихомирить ноющую боль в мышцах. он нередко думал (и да, он готов был собственноручно прострелить себе башку за эти мысли), что, будь у него шанс, он бы с радостью одолжил себе одну из кофт тсукишимы - одолжил и не возвращал бы, потому что, он не сомневается, это бы имело лучший эффект, чем самые сильные успокоительные. кутался бы в тёплый капюшон и не вылезал бы ни на секунду, потому что тогда бы ему, возможно, не снились кошмары, тогда было бы не так тревожно из-за каких-то мелочей, тогда вообще жилось бы намного проще и приятнее. случился тсукишима, который был тогда лучиком света в непроглядной тьме, который не ушёл, обнадёжил, подпустил к себе ближе, чем кого-либо еще, делая тадаши исключением из правил, выделив его на фоне остальных по-особенному, по-своему, разрешив держаться рядом и полагаться. ямагучи имел привычку таскать с собой везде и всюду зажигалку - совсем уже потёртую и подранную, обклеенную наклейками с покемонами ещё пару-тройку лет назад, поцарапанную и побитую об асфальт, наверное, тысячу раз, если не больше. керосин в этой зажигалке был на исходе, она вот-вот должна была прийти в негодность окончательно и отправиться на свалку. она должна была, да, вот только был один нюанс: выкинуть её тадаши элементарно не мог. не оставил бы это просто так, не в его полномочиях. зажигалка была талисманом на удачу, да, чем-то из этой оперы. спокойно становилось только тогда, когда тадаши удавалось нащупать в кармане джинсовки или парки нагретый пластик, когда выходил из дома под защитой какой-то там полудохлой зажигалки, было почему-то легче, спокойнее, комфортнее. да, комфортнее, именно это слово подошло бы лучше всего. случился тсукишима, который чудом стал той самой зажигалкой. почему-то случился тсукишима, который любил спорить и пререкаться на ровном месте, просто чтобы позлить или повеселиться сам, тот тсукишима, который с чувством, с толком и с расстановкой всеми существующими ругательствами мира проклинал шестидневку, который постоянно мёрз и заливал в себя литрами американо без сахара. тот тсукишима, который сублимировал в работу и учёбу, когда стрессовал, который читал ницше и кафку и душнил в каждом диалоге, который закидывался глицином перед зарубежной литературой и засыпал на уроках, тсукишима, который бесился, когда его обрывали на полуслове, который на девяносто девять целых и девять десятых процента состоял из музыки, круглого наклонённого влево почерка и вечно развязывающихся шнурков на кожаных ботинках. тот тсукишима, который матерился чаще, чем просил прощения, у которого всегда была запасная ручка или карандаш, который тащился по английской грамматике и истории средневековья, который хрустел пальцами и исправлял преподов, за что регулярно рисковал получить пизды. тот самый, мать его, тсукишима, который приходил без сделанного домашнего задания и всегда отвечал на пять, который пинком загонял спать и подкармливал горьким шоколадом с орешками. тсукишима, который носил брекеты полтора года, который был правильным и беспрекословно слушал наставления родителей, а в десятом классе проколол ухо и твёрдо решил отращивать волосы, потому что осточертело укладывать их каждое утро. тсукишима, который на дух не переносил глупость, непунктуальность и лживость, который мог одним словом приободрить или вогнать в пучину экзистенциального кризиса. случился тсукишима, с ледяными руками и пониженным артериальным давлением, с хронической усталостью и метеочувствительностью, с родинкой на шее и выпирающим кадыком, с любовью к капучино на миндальном и психологическим триллерам, со своими загонами и заскоками на нервной почве, с тремором и обкусанными до крови губами, с этой своей нереальной ухмылкой, с цинизмом и саркастичностью, со второсортными шутками про смерть и плацебо в наушниках. невозможный тсукишима, зависимый от кофеина, никотина и псевдофилософских разговоров в третьем часу ночи, презирающий режим сна и никогда не завтракающий, молчаливый в одно время суток и не замолкающий в другое. тсукишима, которому просто не получалось перечить, которого можно было уменьшительно-ласкательно звать «тсукки» и толкать локтем в бок, когда он зависал и терял связь с реальностью. рациональный, логичный и умный тсукишима, временами такой безрассудный и опрометчивый, временами вредный и противный, иногда до смешного упёртый, стоящий на своём и доказывающий что-либо с пеной у рта, без малейших колебаний посылающий неугодных и читающий стихи в микрофон в глухой тишине комнаты, такой настоящий и искренний. тот тсукишима, видеть которого было дозволено только ему. не спрятанный за каменной маской, не поддельный и старающийся сохранить устоявшийся в чьих-то глазах имидж, такой реальный со всеми своими уязвимостями и слабыми местами, с поражениями и победами, с эмоциями и чувствами, которые он в кои-то веки не блокировал и не подавлял. тсукишима, который был самим собой, а не собственной тенью. тсукишима, которому было не наплевать. который заботился, пусть иногда неумело и слегка озлобленно, но заботился, которому было дело до состояния тадаши, который не упускал ни единой крошечной детали и всегда держал всё под контролем. тсукишима, который был способен на какую-никакую, но эмпатию, который мог поддержать, когда нужно, у которого всегда находились правильные слова, когда никто другой не был в силах их подобрать. тсукишима, который был рядом, когда не было никого больше, который стал первым слушателем всех его сомнительных идей и всех планов на будущее. тсукишима, который беспокоился о его комфорте и давал понять это парой простых фраз, и эти фразы не значили бы ровным счётом ничего, будь они произнесены кем-то другим, но…они не были. поэтому каждый раз звучали по-особенному, каждый раз, как в самый первый, и от них было действительно хорошо. набор слов и предложений, который был способен воскресить, вылечить, вытянуть со дна и придать сил, когда ничего больше не помогало. тадаши часто сталкивался с паникой, она была проблемой, порой мешала сконцентрироваться на более важном, отнимала немало времени и сил и, если быть честным, откровенно истощала - как ментально, так и физически. ему не помогал чай с мятой, не помогала музыка, даже плейлист, специально составленный для таких случаев, не помогали тонны просмотренных на ютубе гайдов и разговорных видео с рассказами о личном опыте борьбы с паническими атаками. это мешало учиться, смотреть аниме по вечерам, общаться с одноклассниками и делать даже самые банальные вещи, которые в обычных условиях не требовали бы ни грамма усилий. тревожность шла в комплекте с ним нагнетающим дополнением, неприятным бонусом, на который он не подписывался и от которого не мог отказаться, сколько бы попыток ни предпринимал. тадаши направляли к неврологам, он проходил кучу обследований и таскался по больницам всю зиму, но никто из врачей не смог дать ему того, что помогло бы, что успокоило и вылечило бы. ему выписывали мелатонин в капсулах и нейролептики, брали кучу проб и анализов, консультировали и тормошили на терапии, но никто. никто из снующих по стерильным пахнущим лекарствами коридорам людей в белых халатах не смог дать ему того, в чём он так нуждался все эти годы. зато тсукишима смог. «я могу сделать что-то для тебя?» «что бы ты сейчас хотел услышать?» «какие действия тебе комфортны?» «ты хочешь, чтобы я обнял тебя?» «давай поговорим об этом» «я волнуюсь за тебя» «мне принести что-нибудь? ты не будешь возражать, если я отойду на пару минут? я скоро вернусь» тсукишима стал для него лекарством, сам того не желая. он ничего даже и не делал для этого - или не замечал, что делал. у него не было диплома об окончании факультета психологии, не было свидетельств о пройденных курсах, он не старался прочитать тадаши как открытую книгу или залезть к нему в голову и копаться там. тсукишима не старался, он просто был таким, таким настоящим рядом с ним, таким небезразличным, таким…собой, таким тсукишимой, которого другие не знали. рядом с тсукишимой, который был самим собой, паника отступала. он будто бы приоткрыл завесу тайны, будто бы разрешил тадаши видеть немного больше, слышать немного больше и чувствовать немного больше, будто говорил «вот, смотри, тебе я могу верить, в тебе я могу не сомневаться, я знаю, что ты не поведёшь себя как конченный мудила, поэтому вот он я, живи с этим теперь». он поступил так, будто ямагучи и правда был для него кем-то особенным, ещё тогда, хуеву тучу лет назад, когда вызвался тащить его до медпункта, когда вытер кровь с лица и тактично поинтересовался, долго ли он ещё собирается прохлаждаться. рядом с ним кей мог позволить себе не бояться осуждения, выделываться по поводу и без, дерзить и время от времени творить и говорить сущую околесицу, не опасаясь, что на него за это косо посмотрят. это был маленький шажок с его стороны, маленький шанс, который он дал ещё очень-очень давно. маленький шанс, который сейчас заставлял ямагучи слишком много думать и слишком мало спать. тот чертовски маленький шанс, который ямагучи отказывался ему простить. - вперёд когда будем смотреть? - тсукишима дёргает его за рукав и рывком тянет в сторону, тем самым предотвращая столкновение со столбом. тадаши уворачивается в самый последний момент. - ауч, прошу меня простить, снова виноват, - пожимает плечами, как ни в чём не бывало, и улыбается. - вот убьёшься когда-нибудь, а меня рядом не будет, и что тогда прикажешь делать? - ну, я бы, может, и рад убиться, - он натянул шапку, закрывая уши от ветра, - но боюсь, моя ценность для тебя слишком велика. куда же ты без меня денешься. - да прямо-таки. говоришь так, будто весь из себя незаменимый. - а может, так и есть, - он шагнул на бордюр и теперь шёл, балансируя на узком бордюре и размахивая руками, - вот случится со мной что-нибудь, и как ты дальше жить будешь, скажи? я же единственный и неповторимый в своём роде. - угомони своё шило в заднице, единственный и неповторимый, - кей по привычке ткнул его локтем в бок и столкнул обратно на тротуар, выслушивая громкие возмущённые причитания, - всё, баста. пришли. они останавливаются напротив ряда киосков и магазинчиков, уже заранее увешанных мишурой и гирляндами. видимо, владельцы торговых точек решили заняться подготовкой к зимним праздникам крайне ответственно, поэтому начали за месяц, если не больше. чего только стоили витрины, подсвеченные разноцветными светодиодами и мигающие по очереди то ярко-зелёным, то голубым, то жёлтым, то фиолетовым и всеми оттенками красного. от вспышек и смены цветов за стеклом на удивление не болела голова, даже наоборот - наблюдать за этим было как-то по-особенному завораживающе, как-то добавляло атмосферы в наскучившую серо-буро-малиновую палитру поздней осени. декабрь ещё даже не наступил, а с каждого прилавка всё уже кричало о приближающихся каникулах и зазывало потратить все карманные, а вместе с ними и деньги, накопленные со стипендии, на новогодние подарки. праздничный декор табачного киоска кажется ямагучи просто жуть какой забавной штукой. он думает о том, что стоит составить слоган на этот случай. «купи одну пачку и получи в подарок колпак деда мороза и рак лёгких»? «праздник к нам приходит, а вместе с ним - слепота, импотенция и мучительная смерть»? а может, лучше «найди под ёлкой катаракту»? ха-ха, смешно. - будь другом, возьми мне пачку мучительной смерти с яблочной кнопкой, - ямагучи не приходится уточнять, каких именно, потому что они там только одни. да и кей сам прекрасно знает, какие - уж он-то выучил за восемь (кажется, восемь ведь, да?) месяцев с того момента, как друг попросил его об этом в самый первый раз, заикаясь и будто бы боясь произнести само слово «сигареты». тсукишима выучил. запомнил. слишком хорошо запомнил за всё то время, за все те совместные перекуры за школой и в туалете, за ядрёную мятную жвачку и антисептик на двоих. у них была своя история, своя страничка в книге, или в школьном дневнике, или в тетради по геометрии. своя история, которую не сотрёшь даже самой дорогой резинкой. - любой каприз за ваши деньги, - он выставил вперёд раскрытую ладонь. - ну, тсукки, - тадаши состроил (к слову, весьма неудачно состроил) щенячьи глазки, - можешь сегодня побыть моим спонсором? я верну в понедельник, обещаю. - что-то я не слишком похож на папочку, - хмыкнул он, тем самым спровоцировав у ямагучи новый приступ смеха, - но хорошо. заметь, только сегодня. - никогда в тебе не сомневался, - он вытирает выступившие в уголках глаз слёзы, - если не наскребу к понедельнику, отдам натурой. - умоляю, посмейся, это просто шутка, не более того. - я вижу, ты сегодня в ударе. ухмылка на тонких губах - как камень с души. он с облегчением выдыхает и надеется, что тсукишима не заметил. - учусь у профессионалов, - вторит ему, перетягивает на себя канат, меняет ход игры, ходит его же козырями, - послушай, тсукки, сколько денег ты тратишь на это всё? мне просто интересно. - это настолько важно? - самый важный вопрос, который не может меня не волновать, - ответная улыбка, - если не узнаю, не смогу спать спокойно, и тебе придётся нести ответственность за это, так что колись. я просто очень волнуюсь за твой бюджет, тсукки. а ещё за твои лёгкие, но это, знаешь, так, вторичное. - боишься, что некому будет покупать тебе пожрать? - естественно. - достаточно, - наконец отвечает, - но мне хватает и на другие траты, не переживай. голодным я тебя уж точно не оставлю. - и всё-таки, на твоём месте я бы не курил так много. а то, того и гляди, убьёшься ещё, - тадаши атакует его же фразой. его же козырями. дразнит, передразнивает, при этом сохраняя на лице даже комичную серьёзность. - я бы и рад убиться, - один-один, - только вот куда ты без меня денешься? это было бы грубо с моей стороны - умереть, бросив тебя на произвол судьбы. - я серьёзно. - кто бы говорил, тадаши, - он любил делать акцент на имени - ещё со времён, когда они только-только познакомились. привычка, которую ямагучи в нём ненавидел, но к которой не мог придраться, - кто бы говорил. кей начал курить на третьем году средней школы, и первое время только и занимался тем, что искал этому любые приемлемые оправдания. он до сих пор не может понять, что стало причиной тогда: то ли он элементарно не вывозил бешеного ритма жизни, из которого хотелось вырваться всеми правдами и неправдами и сломя голову бежать, прощупывая руками дорогу, в надежде получить долгожданную и такую необходимую передышку. то ли виной был стадный инстинкт и дурное влияние компании, в которой он периодически зависал в свободное от учёбы время. в той компании курили абсолютно все без исключения, и если поначалу это раздражало, а от запаха табачного дыма ему хотелось блевать, то спустя уже несколько утомительных, переполненных нервным напряжением недель он сам не заметил, как в руке оказалась первая сигарета. поначалу была первая, выкуренная в окружении грязных стен, матерящихся через слово подростков и страха попасться на глаза кому-то из учительского состава, затем вторая, подожжённая дряхлой, весьма вяло работающей кнопочной зажигалкой и занемевшими от мороза руками после итоговой проверочной по биологии - уже не так страшно, зато с кашлем, приглушённой руганью и запотевшими от разницы температур очками. между первой и второй сигаретой успело пройти три недели, и тсукишима с пеной у рта убеждал самого себя, что ни в коем разе ни в какого рода аддицкию эта затея не выльется. как выяснилось позже, убеждения эти были самыми что ни на есть ошибочными, ведь, насколько всем известно, после первой сигареты идёт вторая, после второй - третья, после третьей - всегда первая купленная самостоятельно пачка. так оно и сложилось: первым полноценным проводником в зависимость для него стал винстон с черничной кнопкой. многие почему-то начинали именно с него - то ли по незнанию, будучи элементарно не в курсе наличия других опций, то ли потому что курение черничного винстона тогда считалось своего рода мейнстримом, чем-то вроде общепринятого показателя крутости. кей же не мог утверждать, что легендарные на тот момент среди его сверстников сигареты действительно были чем-то настолько божественным, но было терпимо. потом были голубые мальборо, потому что от красных драло горло и подолгу сохранялась вонь на одежде, волосах и пальцах, а этот бонус был совершенно ни к чему и уж точно не играл в его пользу. мальборо были поприятнее, и пока количество заданного на дом неумолимо росло в геометрической прогрессии, тсукишима сделал выводы, что перекур мог снять напряжение на порядок быстрее и эффективнее, чем такие вещи, как залипание в твиттере или чтение рандомных статей в википедии до глубокой ночи. химические зависимости во многом помогали справиться с тем обилием стресса, с которым ему приходилось сталкиваться на ежедневной основе, а источников стресса, что неудивительно, было более, чем достаточно: на него с утра до вечера давили учёбой - если этого не делали мать с отцом, то всегда с успехом компенсировали учителя, дожимая, не давая спокойно выдохнуть. тсукишима, по правде говоря, уже и сам не знал, куда можно было деться из этого чёртового круговорота, в котором он безостановочно варился, как лапша в кипятке. с восьми до трёх по расписанию были занятия, которые за последние несколько месяцев успели стать для него персональной разновидностью пыток. задавали ещё больше, чем до этого, требовали столько, что хотелось выразительно ткнуть пальцем в дневник, приукрасив это парой ласковых, и вежливо (или не слишком вежливо, тут уж как пойдёт) поинтересоваться, держат их за автоматизированных рабочих систем, не нуждающихся в пище, отдыхе и периодическом общении с кем-то помимо учебника по квантовой физике, или всё-таки за живых людей, со своими потребностями и желаниями. постоянные тёрки с преподавателями высасывали до дна все ресурсы и напрочь отбивали желание ещё что-то делать и куда-то идти. и тсукишима бы не делал и не шёл, подвернись ему такой шанс, но шанса не было - поэтому оставалось из последних сил давить из себя напускную вежливость и сдерживаться, чтобы не огрызнуться и не послать куда подальше, вовремя сдавать работы, не забивая болт на дедлайны (хотя забить, в общем-то, иногда очень хотелось), тратить все карманные, которые ему выдавали дома, на злополучные сигареты и гадкий кофе из автоматов и положа руку на сердце клятвенно обещать не вскрыться канцелярским ножиком до самого выпуска. насчёт последнего пункта тсукишима сомневался, с каждым новым учебным днём всё сильнее и сильнее. когда к занятиям, уже вошедшим в привычку, ставшим чем-то рутинным и чем-то, с чем ещё можно было как-то скрепя сердце смириться, прибавились тренировки в волейбольном клубе, а следом за ними дополнительные - сначала два раза в неделю, потом три, потом четыре, так, что из свободных от тренировок и учёбы дней в его распоряжении оставались только понедельник и воскресенье, нервная система решила, что самое время дать сбой. начались срывы, когда в состоянии аффекта он готов был своими руками сломать и разрушить всё, что находилось в поле зрения, рвал на себе волосы и кусал костяшки пальцев; начались проблемы со сном, немногим позже - проблемы с питанием, с невозможностью запихнуть в себя что-то, что имело пусть даже мизерную энергетическую ценность, со стремительно упавшим весом, тёмными кругами под глазами и хронической усталостью, на которую накладывались всплывшая неизвестно откуда агрессия, тревожность и недосып. с переходом в старшую школу его нервная система решила, что самое время покатиться к чёртовой матери. через неделю в школьном рюкзаке лежала пачка красных мальборо, которые кей до тех пор не признавал из-за чрезмерной крепости и слишком резкого запаха. и если раньше вышеупомянутое курево казалось мерзким, с наступлением холодов оно стало единственным рычагом опоры, на котором с горем пополам, но держалась его шаткая стабильность. подростковое баловство, превратившееся в обязательный ритуал - с новой зажигалкой в аккуратном гладком корпусе, с выкрученной на полную музыкой в наушниках и постепенно успокаивающимся сердцем - было единственным, что удерживало его на плаву и помогало пережить порядком изматывающие будни. тсукишима признавал химические зависимости, потому что только они делали ситуацию не такой отвратной. ничто в этой жизни не постоянно, и рано или поздно наступает момент, когда полюбившееся привычное и родное наскучивает, на замену тому, что выбираешь обычно, хочется нового. так бывает, когда долгое время ешь одно и то же на завтрак, обед и ужин с уверенностью, что до конца жизни в твоём желудке не окажется ничего другого. сперва тебе вкусно, сперва ты не придаёшь особого значения и не забиваешь себе голову - просто кладёшь в рот ложку за ложкой и кайфуешь. а потом приедается, и приедается так сильно, что от одного вида того, что служило основой твоего рациона не один и не два месяца, тебя начинает воротить. и так не только с едой - по аналогичному сценарию происходит, когда носишь один и тот же свитер, который слишком удобный и мягкий, чтобы вовремя закинуть его в стиральную машинку, который кажется слишком приятным к телу, чтобы преждевременно с ним расставаться. и невозможно предопределить, когда именно ты смотреть не сможешь в сторону этого свитера. так или иначе, всё любимое имеет свойство надоедать, и это абсолютно нормально. поэтому проходит полгода, и после таких правильных красных мальборо место под солнцем отвоёвывает не менее красный вишнёвый чапман. да, дорого, да, на покупку пачки уходят последние деньги - зато до чёртиков изящно, крепко и со вкусом. красивая пачка с приклеенными поверх картона картинками, которые были рассчитаны на то, чтобы отпугивать малолетних курильщиков, аккуратно выложенные вплотную одна к одной сигареты, которые по виду больше походили на неестественно тонкие сигары, приятно и равномерно тянущийся дым и, что давало им несомненное преимущество на фоне других сигарет, сладкий, до невозможно сладкий и незаконно хороший на вкус фильтр. не даёт в голову, не затягивает лёгкие в морской узел и не имеет всяких сомнительных последствий в виде того же тремора или мигрени. вишнёвый чапман стал идеальным вариантом ещё тогда и с завидным постоянством оставался почётным фаворитом по сей день. тсукишима в сердцах выругался, подбирая с каменной плитки рассыпанную по неосторожности мелочь. на то, чтобы собрать в ладонь монетки, уходит немного больше времени, чем он рассчитывал, но это уже не столь важно. в какой-то момент его пробивает на ностальгию - он вспоминает итоговую проверочную по биологии, обмороженные руки и насквозь провонявшийся шарф вместе с воротником куртки - всего лишь на мгновение, не более, но этого достаточно. он бросил короткий взгляд на неврно топчущегося на месте ямагучи, прежде чем развернуться и поспешно зашагать в направлении знакомой табачки. - подождёшь меня, хорошо? - уходя, через плечо, но так, чтобы было хорошо слышно. в ответе тсукишима не нуждается - и без того ясно, что его подождут. - пачка мучительной смерти с яблоком, не забудь, - кричит ему вслед ямагучи. он дважды стучит в закрытое окошко, здоровается, ждёт, пока нерадивая продавщица протянет ему две пачки и назовёт цену, лезет в карман пальто за купюрой и расплачивается, забирает сдачу и выпрямляется, расправив плечи. подростковое баловство чуть более, чем за полтора года переросло в обязательный ритуал, без которого он уже не представлял, как протянет. - спасибо, - ни к чему эта пустая благодарность, но кей всё равно благодарит, по привычке, с течением времени уже доведённой до абсурдного автоматизма. простая вежливость, которую он так долго был вынужден из себя выжимать вместе с нервами и внутренностями, уже в каком-то смысле иногда включалась по умолчанию. перекур перед тем, как оказаться зажатым между обшарпанных стен и осыпавшейся штукатурки, оставить вещи в раздевалке и подняться по лестнице в кабинет - уже традиция, и этой традиции тсукишима уж точно не собирается изменять. когда куришь, дыхание успокаивается - он знает, что это всего лишь обман, дешёвая (хотя, в его случае скорей дорогая) симуляция расслабленности, знает, что фишка не в самом курении, а в глубоких длинных вдохах и выдохах с установленной периодичностью, знает, что таким образом лишь спонсирует табачные компании и сознательно ускоряет процесс гниения собственных лёгких - но ничего не может с этим поделать. - вот, держи, твоя доля, - он передаёт ему обещанные яблочные, всё чётко по инструкции, - кстати, у тебя случайно не найдётся зажигалки? - да, да…конечно. держи. - спасибо, - и вновь очередная пустая благодарность. он постоянно теряет зажигалки. ямагучи осведомлён, поэтому суёт ему в раскрытую ладонь свою, чёрную, слегка поцарапанную и обклеенную крохотными наклейками. тсукишиме кажется это забавным. тсукишима любит вишнёвый чапман. ямагучи любит смотреть на то, как он курит - пусть совсем, совсем немного презирает себя за это. тсукишиму совсем не портят вредные привычки - тадаши вообще не думает, что есть в мире что-то, способное его испортить. в нём, кажется, при всём упорстве и желании невозможно отыскать ни единого изъяна, ни единой детали, которая могла бы показаться лишней или выбивающейся из общей гармоничности образа. в голове не укладывается, чтобы существовал какой-то фактор дисбаланса, чтобы имела место быть хоть какая-то ненужная шестерёнка, которая могла бы поставить пятно на этом дотошно вышколенном, прямо-таки дышащим перфекционизмом равновесии. что бы ни происходило, какие странные и непредвиденные обстоятельства ни возникали бы, тсукишима несмотря ни на что удивительным образом умудрялся оставаться всё таким же пугающе уравновешенным и полноценным. даже его присутствие всегда ощущалось правильно - не чем-то гнетущим или подавляющим, без сковывающего суставы напряжения или холодка по позвоночнику, без желания уйти или абстрагироваться, безо всей этой беспокойной несуразицы, к которой тадаши за все годы своей жизни уже, кажется, почти привык. неизменное присутствие тсукишимы в его вселенной давно стало настолько правильным и настолько само собой разумеющимся, что не обговаривалось и ни под каким предлогом никогда не подвергалось сомнениям. тсукишима щёлкает зажигалкой, подносит трепещущий язычок синего пламени к зажатой между губами сигарете и, кажется, задерживает дыхание. холодный ноябрьский ветер треплет волосы, задувает в лицо и так и норовит погасить огонь, не давая нормально поджечь с первого раза. тадаши видит тонкие изящные пальцы с выступающими фалангами, крепко сжимающие корпус зажигалки, видит лёгкий оттенок раздражения на остром бледном лице и сменяющее его долгожданное облегчение, когда сигарета всё же с неохотой поддаётся и начинает тлеть. он отчётливо может ощутить едва заметный укол вины за то, что в открытую пялится - то на руки, то на лицо, то на точёную бледную шею, вернее, на ничтожно маленький её участок, по случайности не закрытый плотной тканью шарфа. взгляд бессовестно скачет с рук на обветренные пересохшие губы, которые приоткрыты и по которым кей наскоро проходится языком перед тем, как сделать затяжку. с губ - обратно на руки, на костлявые запястья и коротко подстриженные ногти. снова на пальцы, удерживающие сигарету, на серебряное кольцо и заживший шрам на тыльной стороне ладони. с пальцев - на чётко очерченную линию челюсти, высокие скулы и единственный прокол в ухе. тадаши пялится, совершенно бессовестно и в открытую пялится - тсукишима машинально облизывает потрескавшиеся губы и затягивается ещё глубже, чем до этого, выдыхая густой ароматизированный дым. пропитавшийся утренним морозом колючий воздух теперь пахнет для тадаши ещё и вишней. до звонка на урок пятнадцать минут, и им следовало бы поторопиться, вот только торопиться никуда не хочется. ему хочется просто стоять, стоять и смотреть. тсукишима любит вишнёвый чапман. тадаши, кажется, совсем немного любит смотреть, как тсукишима обхватывает губами сигарету. ямагучи тадаши, наверное, даже под страхом смертной казни не признается себе, что был бы очень даже не против оказаться на месте этого трижды проклятого чапмана. ямагучи тадаши кажется, что мир вокруг него переворачивается с ног на голову, неуклонно затягивает на шее убийственный узел, желая выбить из лёгких весь оставшийся кислород вместе с обжигающим морозным воздухом, желая задушить, избавив его от возможности ясно соображать и трезво оценивать ситуацию. и ямагучи, кажется, совершенно не против этого, он совершенно не против умереть вот так, задохнувшись колючими порывами ветра и напряжением, повисшим между ними колючей проволокой. он не имеет ничего против того, чтобы умереть вот так, стоя посреди улицы в чужой шапке и перчатках, с обветренными красными щеками, вымотанный и запутавшийся в самом себе, не понимающий совсем ничего от слова совсем, но преступно довольный, будто ребёнок, получивший желанную конфету в качестве вознаграждения за доеденный суп. он был бы совершенно не против умереть так, лёжа в объятиях льда, грязи и слякоти, перепачкав лёгкую куртку и подставляя лицо лучам солнца, пробивающимся сквозь тяжёлую плотную завесу осенних-зимних облаков. ямагучи тадаши был бы не против раствориться, забыв обо всём, забыв даже собственное имя и фамилию, забыв домашний адрес и номер телефона, раствориться, забыв о существовании чего-либо, выходящего за пределы его крошечного мирка. и ямагучи тадаши не имеет никаких возражений, когда его крошечный мирок под накрапывающим дождём, то и дело срывающимся в мелкий мокрый снег, непроизвольно сужается до такого немыслимо простого и вместе с тем невыносимо сложного ‘тсукишима’. он бы понял отторжение, понял бы неприязнь, понял и принял бы одну или несколько пощёчин, или плевок в лицо - любой другой на месте тсукишимы поступил бы с ним именно так. он понял бы презрение в глубоких серых глазах, отражающих неласковое небо цвета конца ноября, понял и принял бы на себя удар - потому что любой другой на месте тсукишимы поступил бы так. ямагучи тадаши переходит к стадии принятия, когда делает шаг вперёд, снова чувствуя себя маленьким. он принимает решение - вероятно, то, от которого будет зависеть вся его жизнь и, возможно, репутация - и забывает всё: своё имя и фамилию, свой номер телефона и домашний адрес, любимый цвет и любимый вкус слоек в пекарне около дома. он делает выбор - робко и боязливо прижимаясь к чужим губам и синхронно с теплом собирая на языке едкий привкус лёгкого дыма, кладя ладони на плечи и зажмурив глаза так плотно, что отголоски пульсируют в мозгу фиолетовыми кругами. ничто не вечно - и этого мгновения так ничтожно мало, что тадаши хочется вернуться, приникнуть вновь, хочется брать и брать без конца это хмурое тепло, сходя с ума, теряя голову и смысл всего, что его окружает. хочется больше, хочется запустить пальцы во вьющиеся светлые волосы, уткнуться носом куда-то в шарф, дыша вишней с одеколоном и царапая лицо шерстяными нитками. хочется большего - коснуться лопаток сквозь пальто, оставить ещё пару-тройку размазанных неловких поцелуев на щеках и скулах, на висках и подбородке, снять очки и улыбнуться при виде чужого смущения. хочется больше - но тадаши привык довольствоваться малым, и, к счастью, он успевает одуматься до того момента, как станет слишком поздно. он отстраняется, виновато сверля взглядом собственную обувь. - бога ради, тсукки, прости меня. это неправильно, я знаю, и я не должен был, - он путается в словах и предложениях, запинается, не зная, что из сказанного им сейчас вообще будет ‘правильным’. тсукишима тушит догорающую сигарету, удивительным образом не роняя и не обжигаясь, усилием воли пряча поглубже в длинных рукавах подрагивающие руки. если мыслить теоретически возможно ли, что правильности здесь нет места? - тебе когда-нибудь говорили, что иногда из вежливости следует промолчать? - и снова эта изогнутая бровь вперемешку с бесстрастной маской на лице. удивительно, как просто ему даётся сохранять спокойствие. тадаши есть, чему у него поучиться. - я такой дурак. - самокритично. уголки его губ приподняты - или снова, по обыкновению, изогнуты в привычной саркастичной полуусмешке, когда ямагучи решается поднять взгляд и едва сдерживается, чтобы не разразиться истерическим смехом в ответ. он ведь и правда дурак. потому что, даже если какого-то жалкого мгновения чудовищно мало, у них будет ещё десяток, сотня, тысяча точно таких же мгновений. тсукишима даёт ему в это поверить, не говоря ни слова. а ямагучи тадаши привык верить тсукишиме больше, чем ещё кому-либо.