Ощущая тебя

Ветер приподнимает и опускает алую штору с золотистой вышивкой по краю, из окна доносятся чьи-то крики, разговоры, отдаленное конское ржание. Чжоу Цзышу может различить все это очень четко. Не менее четко он ощущает горьковатый аромат благовоний, нотки ‌‌‌‌астрагала, горечь полыни, еще десяток других лекарственных трав. Он замечает тонкую взвесь дыма, придающую миру приятную дремотную размытость, яркость отделки шикарной комнаты на дорогом постоялом дворе, насыщенность оттенка пурпурного ханьфу на плечах Вэнь Кэсина. Чжоу Цзышу протягивает руку и оглаживает пурпурные складки. Шелк прохладный и мягкий. Еще мягче рассыпанные по нему волосы. Чжоу Цзышу путается в них пальцами. Всех этих ощущений: яркости, мягкости, терпкости ароматов так много и все-таки недостаточно. Он глубоко вдыхает стелющийся по комнате дым. Задерживает его в груди, выдыхает и вдыхает опять. Великий Шаман обещал, что эта смесь трав обязательно поможет, вернет ему чувства, позволит ощущать. Пусть ненадолго, пусть на пару часов, Чжоу Цзышу получит возможность видеть, слышать, чувствовать запах и вкус. Вэнь Кэсин подается навстречу его руке. Отзывчиво трется затылком о ладонь, словно огромный, жадный до ласки кот. Чжоу Цзышу снова втягивает в себя дым. Постепенно, преступно медленно, мир обретает почти забытую четкость. Чжоу Цзышу смотрит на Вэнь Кэсина едва ли не замирая с открытым от восхищения ртом. Впервые за все время их знакомства он видит его целиком. Не смутным ярким пятном, не тенью, тающей в белом тумане, а молодым красивым мужчиной. Чжоу Цзышу внимательно оглядывает его. Черные аккуратные брови, прямой нос, пухлые губы. Влюбленные, смущенные чем-то глаза. — А-Сюй, — голос Вэнь Кэсина вот так полно со всеми интонациями и оттенками Чжоу Цзышу тоже слышит впервые. — Почему ты молчишь? Я… я… я тебе не нравлюсь? Чжоу Цзышу улыбается. Вэнь Кэсин звучит сейчас так трогательно и неуверенно, что над ним даже не хочется — по заведенной между ними традиции — подшутить. — Нравишься, лао Вэнь. Боги, я не представляю, как ты можешь не нравиться. Вэнь Кэсин расплывается в довольной улыбке, в которой нет ни грамма обычного самодовольства, и подается к Чжоу Цзышу, выпрашивая поцелуй. Они целуются не впервые, но впервые Чжоу Цзышу ощущает их поцелуй так. С теплом и мягкостью губ, нежностью языка, тонкими, едва заметными вкусами и ароматами. Ощущения накрывают его горячей волной. От них мутится в голове. Их хочется полнее и больше. Чжоу Цзышу придвигается ближе, едва ли не усаживаясь Вэнь Кэсину на колени, нетерпеливо расправляется с узлами на многослойных одеждах, добирается до кожи, трогает везде. Его ведет от близости Вэнь Кэсина, запаха его волос, гладкости бархатистой кожи под ладонями. От податливости и отзывчивости, расширившихся зрачков, сбитого частого дыхания. Громких стонов, сопровождающих самые простые ласки. Никто никогда не хотел Чжоу Цзышу так бесконечно сильно. Никто никогда его не любил. — А-Сюй, — шепчет Вэнь Кэсин, осыпая поцелуями его шею. — Мой прекрасный, мой драгоценный, единственный, мой, мой, а-Сюй. И Чжоу Цзышу расслабляется, растворяется в этих жадных поцелуях и трепетных объятьях. Он тонет в обожании, любви, тепле и заботе. В страсти и желании — чужих и своих. Он позволяет обжигающему вихрю закружить себя и разрешает Вэнь Кэсину опрокинуть себя на кровать. Глаза Вэнь Кэсина — красивые, темные, со сверкающими, едва заметными зелеными искорками в глубине — полыхают огнем. Руки Вэнь Кэсина стремительно, но так нежно его раздевают. Чжоу Цзышу знает, что случится дальше, но не испытывает и тени смущения. Никто никогда не был с ним так настойчив. Никто не сдергивал с него штаны и не разводил в стороны его колени. В прошлой жизни не нашлось бы смельчака, что решился бы овладеть главой Тянь Чуан. Все, кто попадал в его постель, лишь отдавались. Но Вэнь Кэсин, кажется, не способен бояться Чжоу Цзышу. Он способен лишь бояться за Чжоу Цзышу: за его комфорт, за хрупкое из-за демоновых гвоздей здоровье. Он был готов лечь под Чжоу Цзышу, даже просил об этом, когда они это обсуждали. Вот только гвозди в меридианах, непредсказуемая чувствительность и почти нулевая выносливость — не лучшие помощники в активных любовных играх. Чжоу Цзышу позволяет обнажить себя и подоткнуть под бедра подушку. Его тело, ненадолго очнувшееся благодаря шаманским травам, трепещет и плавится под руками Вэнь Кэсина. Его сердце, еще недавно казавшееся умершим, отчаянно жаждет жизни. Чжоу Цзышу вскрикивает, комкает в ладонях дорогую, расшитую то ли птицами, то ли крылатыми змеями простынь. Горячий рот Вэнь Кэсина накрывает его член. Ощущений от этого так много, что Чжоу Цзышу буквально проваливается в них, теряя с реальностью всякую связь. Мягкие, тесно сжимающие ствол губы, до ужаса бесстыдный язык. Чжоу Цзышу не знает, настолько ли хороши травы, подаренные Великим Шаманом, всему ли виной исключительное мастерство Вэнь Кэсина или и вовсе такой простой и одновременно сложный ингредиент как любовь, но этот минет кажется лучшим в его жизни. Он одуряюще хорош. Он удивителен. Вэнь Кэсин насаживается горлом практически до конца, смотрит снизу вверх задурманенными похотью глазами. Чжоу Цзышу не может оторвать взгляд. Ему так хочется навсегда запомнить этот вид, отпечатать у себя в памяти, выжечь на внутренней стороне век. Алые припухшие губы Вэнь Кэсина, румянец на щеках, кожа в мягких переливах золотистого света, прогиб поясницы, округлая задница. Чжоу Цзышу вытаскивает шпильку из его прически и с восторгом смотрит, как рассыпаются по белым плечам черные волосы. Вэнь Кэсин соскальзывает с его члена и облизывается медленным, на редкость порочным движением. В любой другой момент Чжоу Цзышу по привычке закатил бы глаза. Сейчас это актерство, это желание показать себя с лучшей, соблазнительнейшей стороны лишь заводит. Вэнь Кэсин не играет на публику. Этот изысканный спектакль предназначен лишь для одного. Он приподнимает бедра Чжоу Цзышу выше, разводит в стороны его ягодицы и приникает языком ко входу. Чжоу Цзышу давится стоном. Никто никогда не касался его там. Тем более не делал этого так интимно. Язык Вэнь Кэсина толкается внутрь, скользит, ласкает. Где-то на краю сознания Чжоу Цзышу вспыхивает жаркий уголек ревности. Вэнь Кэсин слишком хорош в том, что делает. Вэнь Кэсин слишком умел. Сколько было других, таких же доверчивых, распахнутых, на все с этим красивым, властным господином готовых? Чжоу Цзышу старательно гасит в себе подозрения. Ни один человек до уже не имеет значения. Не после того, как в водовороте обезумевшего мира, спустя двадцать лет разлуки, тебе повезло снова встретить свою родственную душу. Чжоу Цзышу подается навстречу горячему языку, бесстыдно поскуливает, неожиданно для самого себя начинает желать большего. — Лао Вэнь… — он приглашающе задирает к груди согнутые в коленях ноги. — Ради всех богов, переходи уже дальше! Вэнь Кэсин смотрит уязвимо и беспомощно, будто это его, а не Чжоу Цзышу будут брать сегодня впервые. — Нам не обязательно делать это сегодня…Ты точно уверен? Чжоу Цзышу лишь кивает. Ему не хочется доказывать сейчас собственную уверенность, как не хочется обсуждать и причины желания как можно скорее до конца вручить себя Вэнь Кэсину. Боль, страх, ужас перед потерей, всегда появляющиеся в глазах Вэнь Кэсина, стоит им заговорить о Гвоздях на три осени, будут сейчас совершенно излишни. Трав Великого Шамана не так уж и много. Тратить их на опостылевшие разговоры — расточительство. Как бы Вэнь Кэсин и Великий шаман не старались найти способ спасти Чжоу Цзышу, сочетая секреты Южных земель и Долины целителей, гвозди убивают слишком стремительно. Зрение, обоняние, слух, даже осязание покидают его с каждым днем. Он прекрасно понимает, что если не возляжет с Вэнь Кэсином сейчас, другого шанса может уже не представиться. Вэнь Кэсин вытаскивает откуда-то из стекших на пол разноцветных одежд пузырек с маслом, аккуратно, но споро подготавливает Чжоу Цзышу и, наконец, медленно входит. Чжоу Цзышу теряется в ощущениях. Вэнь Кэсин внутри него, Вэнь Кэсин снаружи. Он окружает его собой, своим теплом, своей близостью. Его губы целуют губы Чжоу Цзышу, скользят по шее, обжигают дыханием ушную раковину. Чжоу Цзышу слишком хорошо сейчас под этими руками и губами. Чувств — и физических и душевных — так много, что ему почти больно. А вот обыкновенной, телесной боли Чжоу Цзышу не ощущает. Это удивляет. Он так много читал об этом в любовных трактатах. Вэнь Кэсин толкается чаще и сильнее, шепчет что-то едва-едва различимое. Эта неразличимость пугает Чжоу Цзышу и подстегивает исступленно подаваться навстречу. Он ловит руку Вэнь Кэсина, кладет на собственный член, сжимает пальцы на пальцах, настойчиво требуя ласки. Чжоу Цзышу замечает, как мир стремительно выцветает. Пока его тело гонится за оргазмом, переключившись на осязание, слух начинает притупляться. Он уже не слышит голосов за окном, а признания Вэнь Кэсина доносятся будто издалека. Чжоу Цзышу скрещивает щиколотки за спиной Вэнь Кэсина, понукает его двигаться быстрее, вскрикивает, выгибается дугой. Мир на миг обретает такие краски и ароматы, каких не имеет даже в реальности, а затем истирается и растворяется в привычной дымке бесчувственности. Чжоу Цзышу отчаянно цепляется за ускользающие отголоски ощущений. Он глубоко целует Вэнь Кэсина, вжимает в себя, впитывает его стремительно исчезающие вкус и запах. Тот шепчет ему в губы признания, обещает найти лекарство, клянется, что отдаст все, чтобы вернуть ему чувства, не дать умереть, удержать хоть на самом краю. И Чжоу Цзышу верит ему безоговорочно. Вэнь Кэсин вернул ему желание жить, а значит, сможет и вернуть к жизни.