Эвелин

Прошло три года с момента, когда я последний раз виделась с Вивьен. Меня не выгнали с пансионата, однако прозвище «Бабуинка» осталось со мной и по сей день после того ужасного наказания, когда я вернулась с концерта. Вообще-то, прозвищ было несколько, в духе «Макака», «Красножопая», «Ранбутан» и так далее, но «Бабуинка» звучало чаще всех остальных. Мэг и большей части её класса это казалось очень смешным и забавным. Чего не скажешь обо мне. И хотя Мэг была той ещё занозой в заднице, меня утешал тот факт, что скоро она должна была окончить школу и больше никоим образом не могла докучать мне. Она окончила одиннадцатый класс, когда я окончила лишь седьмой. Она терроризировала меня три года, — в последний год особенно, — но более это было не в её силах. Она покинула пансионат и его пределы, и теперь я, наконец, могла свободно вдохнуть воздух полной грудью. Во всяком случае, так я думала сначала. Но не тут-то было. Пусть её класс и их параллели выпустились, остались ведь и те, кто недавно перешёл в старший корпус и кто перенял издёвки Мэги и удачно принял их к сведенью. В общем, да. Я снова стала объектом шуток и всеобщего внимания. К сожалению, не того, которого мне хотелось бы. Я по-прежнему слушала песни поднебесных. Моё отношение к Шерилл сильно изменилось. Очень долго я не могла принять тот факт, каким человеком она оказалась. На какое-то время даже забила на песни «To heaven and back», с головой погрузилась в книжки и рисование. Однако что-то внутри грызло меня, словно мелкий червь долго и нудно прорывал в моём сердце длинные ходы. Однажды я снова включила их песни, снова начала слушать, снова стала тайком смотреть их концерты. Перед моими глазами неоднократно появлялась сцена, когда я видела Шерилл с гитарой и мечтала оказаться в её руках, под владением её пальцев. А так же та, когда она смотрела на меня с дичайшим презрением, словно я была жалкой вонючей букашкой, которую та при всём желании раздавала бы, да не могла, не желая пачкать чистую обувь и осквернять её мерзким запашком моего жучьего тела. Первое время мне хотелось задохнуться от боли, я закрывала видео и выключала песни, однако когда я поняла, что сильное чувство обиды прошло, я вновь стала слушать их. Я перестала засматриваться на Шерилл, даже почти перестала обращать на неё внимание, когда смотрела концерты. Мне нравился её голос, но одно её лицо вызывало у меня гадкое чувство омерзения и неприязни. Почти всё время мой взгляд был устремлён в сторону Вивьен. На то, как ритмично она била по барабанам ударными палочками, как она отрывалась и в такт качала головой. Я млела, когда смотрела на неё, и очень сильно грустила, когда очередное видео заканчивалось. Я могла по сотни раз пересматривать их клипы, не в силах насмотреться. Словно человек после засухи не мог вдоволь напиться воды. Я часто вспоминала о ней, заглядывала под чехол телефона, под которым хранился листик с номером её карты, и тайно мечтала, что однажды снова смогу найти её. Мне оставался всего год учёбы, и я выйду с этого проклятого места. Я спешила поскорее всё выучить, словно это могло ускорить момент моего выпуска из школы, зубрила книжки, писала огромные конспекты, часто вызывалась на уроках. Моя успеваемость заметно поднялась, чему очень сильно удивились учителя и одноклассники. Они не могли понять, чем же вызвано такое внезапное и сильное рвение к учёбе. Но рвение было, отнюдь, не к учёбе, а к свободе. И однажды я всё-таки достигла её.

***

Никакого пышного выпускного, никаких воздушных бантов, никаких танцев с мальчиками. Только девчонки, только хардкор. Нас одели в тёмно-синие сарафаны с торжественной эмблемкой пансиона, наградили аттестатами, сдержанно похвалили и отпустили в добрый путь. Моей радости не было предела. На выпускной многих девочек съехались родители, бабушки, дедушки, тёти и дяди. Надарили им кучу подарков: дорогих айфонов, ожерельев, браслетиков и серёжек из золота да серебра. Ко мне же приехала только мама. И подарила мне скромный подарок в виде полупрозрачного кулона из эпоксидной смолы. Он имел ромбовидную форму, на его дне виднелся тёмно-красный грунт и кораллы, которые были присыпаны чем-то, наподобие снега. Сверху красовался нежно-розовый изящный цветочек, а внутри застыли пузырьки, словно он находился под водой. Я не сразу заметила, но на задней части кулона внизу было написано моё имя «Evelin», которое означало «лесной орех». У меня была аллергия на орехи. Иронично, правда? Хотя если верить староанглийским корням, что произошли от староеврейского наречия Авель, то оно переводится, как «дыхание». Или «жизненная сила». Эти два варианта мне были по душе куда больше, чем орехи. Я приняла кулон с улыбкой на лице, он определённо был ручной работы и стоил очень недёшево. Конечно, он был дешевле всяких айфонов и золота, но мне было не важно. Мне нравился он, ведь его подарила мне мама, которая вложила в него определённый смысл, свои мысли и свою любовь. Я крепко обняла её за шею, поцеловала в щёку и мы пошли к выходу из пансиона. Церемония награждения была окончена, мы забрали мои вещи, аттестат, мама вызвала такси, и мы уехали. Я сталась не обращать внимания на то, что почти все уехали на семейных машинах, и даже со своими шоферами. Мы не могли позволить такой роскоши, ведь оплата одного только обучения здесь давалось маме очень не просто. Она продала нашу машину, устроилась на две работы, взяла кредит. Отчим иногда тоже помогал, присылал деньги из-за границы и хвалил меня, говоря, мол, это образование мне действительно необходимо. На самом деле, оно мне к чёрту не сдалось, но мне слишком не хотелось огорчать маму. Она делала всё для того, чтобы я выучилась в элитной школе, чтобы у меня была классная репутация, которую я, увы, потеряла ещё в пятом классе, а в седьмом — и подавно. Чтобы потом я смогла поступить в классный университет и имела больше возможностей, чем другие дети. Чтобы шанс на бюджет поступить был выше, и вообще я была вся такая крутая, какой меня и представляла мама. Наверное, в её глазах я такой и была. Но на деле…зашуганный котёнок, совершенно не социализированный, общающийся всего с двумя людьми от силы, не ведающий, как быть дальше и куда теперь идти. Мою уверенность, целеустремлённость и самооценку сильно подкосили ещё в детстве. У нас был психолог в пансионате, однако мы не могли слишком часто бывать там. Ведь, как правило, очень много проблем исходило именно от последствия обучения в пансионате, а значит и сильно портило его репутацию. Кому было нужно, тот ходил к психологу первое время, однако потом нам запретили это делать, а женщину, что общалась с нами, уволили и дали взятку, чтобы она ничего никому не говорила о школе и о том, что здесь происходит. И она согласилась. А ведь я какое-то время считала её своим другом. Мы с мамой вернулись в Уайтхорс, в наш небольшой, но такой уютный домик. Он находился в самой глуши города, но зато здесь было очень тихо и комфортно. Вокруг раскинулись зелёные поля, средь которых прорезались очаровательные полевые цветочки. У самого дома росли нарциссы, которые высадила мама, тёмно-бардовые пионы, гладиолусы и петушки. Но мама предпочитала называть их ирисами. Она говорила, что так они звучат куда изящнее и красивее. Я поднялась на второй этаж, зашла в свою комнату и упала на кровать. Родную и удобную кровать, по которой я так скучала. Я окинула взглядом комнату. Всё тот же деревянный стол, всё те же шкафы, всё те же плакаты с поднебесными, на большинстве из которых преобладала Шерилл. Я их так и не сняла. Не знаю, зачем оставила. Я убеждала себя в том, что мне не хотелось ничего менять в комнате, однако что-то подсказывало, что подсознательно мне всё ещё хотелось верить в то, что она могла быть нормальным человеком. Я, наконец, добилась того, что была свободна от оков пансионата, от контроля педагогов и насмешек старшеклассников. Теперь я, наконец, могла начать жизнь с чистого листа, поступить в институт и создать себе новую репутацию. Главное теперь только не опростоволоситься в первые два дня и не выставить себя полным ничтожеством. В моей голове по-прежнему вертелись мысли касательно того, что я бы хотела вновь встретиться с Вивьен. Но билет на их концерт был очень дорогим, а где её искать ещё — я не знала. К тому же, толпы фанатов вряд ли позволили бы мне спокойно поговорить с ней. А если и позволили, то…что бы я ей сказала? Я много думала и об этом тоже, но ответа на свой вопрос так и не нашла. На днях мама интересовалась, в какой университет я хотела поступить. Я много думала о том, чтобы пойти на дизайнера или модельера, однако…Мне по прежнему не хватало уверенности в том, что мои навыки рисования были достаточны для того, чтобы идти в данную сферу. А вот фантазии и идей касательно одежды у меня было хоть отбавляй. — Я думаю, тебе всё же стоит попробовать, — как-то раз сказала мама мне за ужином. — Ты слишком самокритична к себе, Лин. Твои работы действительно стоят того, чтобы на них обратили внимания. — Да ну. Чушь собачья, — отмахнулась я, запихиваясь оливками и печёной курицей в честь моего выпускного, который мы решили перенести на несколько дней позже. — Эти рисунки сойдут разве что, для примера детям в садике или младших классах. — Ничего подобного, — возразила мама. Ох, она была всегда такой упёртой. — Просто попробуй, Эвелин. Если не понравится — ты уйдёшь оттуда. Но если вдруг всё получится — ты обретёшь крутые познания и профессию! — И если мне не понравится, мне не придётся тухнуть там годами? — Конечно! Ты просто уйдёшь оттуда раньше, если тебе там будет некомфортно. Я вздохнула и наколола очередную оливку на вилку, кидая её в рот. Мама умела уговаривать. И, кажется, она поняла, что ей всё-таки удалось это сделать.

***

На днях к нам в гости приехал мой двоюродный брат Килт вместе со своим отцом. Он был старше меня всего на два года, был жутким непоседой и вечно дразнил меня с самого детства. Я просто терпеть не могла его, и благодаря нему у меня сложилось впечатление, что все парни именно такие и есть. Противные, мерзкие, задиристые и наглые. Ну, не только благодаря нему, конечно. Но он сыграл в этом главную роль. — Любимая сестрёнка, тебя, наконец, выпустили из сумасшедшего дома? — завопил он, сжимая меня в на столько крепких объятиях, что у меня захрустели рёбра. — Килти, поставь Эвелин на место, ты ведь задушишь её, — выдохнула моя мама, после чего тот послушно выпустил меня из своих ручищ. — Я просто очень рад её видеть! — Не сомневаюсь. Но будь осторожен, дорогой. Она — не парни из твоей команды, с которыми можно вот так вот просто дурачиться. Ты можешь ей что-нибудь сломать. — Парням из своей команды я тоже могу что-нибудь сломать, — едко улыбнулся тот в ответ, когда мама зашла в дом, а мы остались стоять посреди поля наедине. Килт состоял в сборной команде хоккеистов «Whitehorse Huskies», которые являлись однократными национальными чемпионами Кубка Аллана и почти всё время играли в Уайтхорсе. Он частенько любил пригрозить мне клюшкой и шайбой, если что-то было не так, как хотел он. Именно потому я до дрожи боялась сказать ему лишнего слова и в принципе, видеть его. В особенности оставаться один на один, как это было сейчас. Он захватил мою голову локтём, после чего потянул вниз. Всё произошло настолько быстро, что я даже не успела понять, как это так получилось. Я охнула. Мне показалось, что сейчас он свернёт мне шею. — Килт, мне больно! Отпусти меня, — простонала я, пытаясь вырваться. Но его захват был цепким, удушающим. Он и не думал выпускать меня. – Килт… — повторила я, когда воздуха перестало хватать. Он резко отпустил меня, и я упала на траву, закашлявшись. — Какая же ты всё-таки жалкая, — рассмеялся он, а я гневно посмотрела на него снизу вверх. Он смотрел на меня надменно и имел надо мной власть и преобладание. И он чувствовал это. И потому так вёл себя. Знал, что я боюсь его, знал, что ненавижу. — Ну вот, я ведь говорю. На моих глазах невольно выступили слёзы. Я, наверное, и не заметила этого, если бы пелена слёз не перекрыла злорадствующую физиономию этого гадёныша. — Твоя мамочка говорила, что сейчас пойдёт с моим папочкой по делам, так что мы остаёмся в доме за главных, Линочка! — почти пропел он, после чего поскакал в дом. — Нет…

***

Я знала, что это не сулило ничего хорошего. Но никогда бы не подумала, что всё обернётся именно ТАКИМ образом. Мама попросила меня приготовить обед, так что я стала около плиты и принялась куховарить. На обед ожидался суп с фрикадельками и запечённый в духовке картофель по-французски с кусочками мяса. Килт развалился на кухонном стуле и сверлил меня своим хищным взглядом, наблюдая за каждым моим движением и жестом. Меня очень сильно напрягало это, и я не могла даже спокойно выдохнуть. Чувствовала, словно находилась под дулом пистолета. — Слушай, а вы ведь все там… — Килт попытался подобрать максимально неприличное слово, чтобы смутить меня. — Не траханные? — Тебе то что? Ищешь подходящую кандидатуру для воплощения своих похотливых желаний? — бросила я ему через плечо, дорезая картофель и раскладывая его по форме листа. — Что-то вроде того. Так что, все такие, да? — продолжил он о своём. Надеясь, что он от меня отстанет со своими вопросами, я недовольно гаркнула ему короткое: — Да. Но он не отстал. Спустя мгновение я ощутила его ледяную руку на своём плече, которая резким движением развернула к себе лицом. Я встретилась с его алчными глазами-льдинками, что смотрели прямо на меня в упор. — Получается, это касается и тебя? — он больше подтвердил этот факт, чем спросил меня об этом. Но от страха я зачем-то кивнула ему, подтверждая это ещё и лично. — В таком случае, ты будешь идеальной кандидатурой для воплощения моих, — как ты сказала, — похотливых желаний. — Килт, нет…Не нужно… — прошептала я, когда его до жути холодная ладонь коснулась моей левой щеки и провела по ней грубыми пальцами. Я попыталась вырваться, но его вторая рука по-прежнему сжимала моё плечо. И сжимала так крепко, что я не могла даже сдвинуться с места. Брюнет не послушал меня. Он будто и не слышал даже, будучи слишком занятым своими мыслями. Он прижал меня спиной к столешнице и бесцеремонно вторгся в моё личное пространство. В мои губы, в мою шею, в мою грудь. Моё тело мелко дрожало, паховой областью я ощущала его стояк, когда он тёрся о меня. Мне было так противно и мерзко, что я закрыла глаза, пытаясь хотя бы не видеть этого. Я понимала, что сейчас случится непоправимое, понимала, что останется отпечатком на всю оставшуюся жизнь. Всё понимала, однако не могла предотвратить, как бы ни пыталась. Он был куда сильнее меня и сжимал моё хрупкое тело так сильно, что на местах, где он держал меня до этого, белела кожа и оставались синяки. Он был счастлив и горд, что прикасается к чистому и невинному, что никто прежде не трогал это тело и не ласкал. И он был уверен в этом на все двести процентов. Он нагло стянул с меня мои домашние розовые шорты в полоску, развернул спиной и нагнул к столешнице. Он больно шлёпнул меня по ягодице, ту, на которой осталось два шрама ещё со школы. Обжигающий удар остался стыть на моей мягкой коже. Ещё один удар и мои ноги подкосились. Я едва не упала, но брат придержал меня. Он отодвинул край моих белых трусиков и нагло вторгся в моё тело. Резко, больно и жадно. У меня выступили слёзы на глазах, я молила его остановиться, но Килт не слушал. Он действовал ровным счётом наоборот — ускорялся, впивался пальцами в нежную кожу и грубо трахал, пока, в конце концов, не кончил. — С возвращением домой, сестрёнка, — выдохнув мне прямо в ухо, он разжал свою животную хватку и отпустил меня.

***

После того, как Килт отпустил меня, я скрылась в своей комнате и прорыдала аж до самого прихода мамы и дяди. Они звали меня есть, но я не вышла. Килт поставил картофель в духовку, вовремя выключил его и суп на плите, так что никто ничего не заподозрил. Они поели, посидели до вечера и ушли. Но даже после этого я по-прежнему валялась в кровати, скрутившись клубочком, и обнимала себя руками. Мне не хватило смелости сказать матери, или тем более — дяде, о том, что произошло. Я решила утаить это. Мне было страшно и стыдно говорить о том, что случилось. А прознай об этом кто-то из моей школы — от позора не отмылась бы до конца жизни. Не хотелось бы увидеть своё фото в инстаграме с заголовками о том, что смиренная ученица элитного женского пансионата лишилась девственности, едва ли не в первый же день выпускного. Да и к тому же, кто ей помог в этом? Её собственный брат! Вот это я понимаю — кровные узы! Такие бы были комментарии под тем постом. Когда я пошла в ванную, я едва не содрала с себя кожу. Так сильно я тёрла себя мочалкой и пыталась оттереть чувство отвратительных прикосновений брата. Он был в презервативе, так что я не боялась того, что могу «залететь», — как это говорили девочки в старших классах, — однако это не исключало того факта, что мне было мерзко. Мерзко от самой себя, от него, от того, что я всё ещё ощущала его ручища на себе. Мне хотелось взять наждачку и пройтись ею по всему своему телу, однако я понимала, что даже она не поможет. Даже она не избавит меня от этого кошмарного и отвратительного чувства, от которого хотелось только блевать.