Возвращение

      Первый летний день всегда событие в Шести Герцогствах, возможно, потому что мы живем в непрекращающейся зиме, и даже с наступлением июня по Бакку непрерывно бьют ледяные ливни. В первый летний день мы молимся Эде и Элю, чтобы дали нам яркое теплое солнце, горячий песок, загорелую кожу и набитые жирным мясом животы. В годы войны с красными кораблями мы боялись лета, потому что враг, будто медведь, впадавший в зимнюю спячку, с наступлением тепла возвращался полным сил и с новой жаждой крови. Нынешнее поколение не понимает, почему старики и по сей день, бывает, оборачиваются на берег и хмурятся, когда им с радостной улыбкой говорят: «Лето не за горами, расслабься».       Я ждал той зимы, как на войне. Он не пришёл, как пиратский корабль. И теперь я ждал лета, слабо надеясь — может, сейчас, вот прямо сейчас на склоне сопки замаячат, точно окрашенный алым парус, огненно-золотые волосы? Я ждал с вечера последнего дня весны до утра первого дня лета, и сердце с каждой минутой сжималось, с каждым часом — ныло, как молодая рана.       Ничего не произошло. Ни лошадки Малты, ни Шута, ни какого-нибудь посла из дальних стран, куда он держал путь в последнюю нашу встречу. Злился ли я? Разумеется, но злость эта горела глубоко внутри, а снаружи я был спокоен и выполнял все свои обычные обязанности. Кормил кур, пахал землю, ходил на рынок. И старался похоронить в себе глупую надежду. Так, наверное, ждала сказочная принцесса, погружённая в глубокий сон, когда же придёт принц и освободит её. Хотя может ли ждать спящая? Не знаю. Когда я узнал о Силе, я стал думать, что может, ибо считал, что принцесса точно была Видящей и, соответсвенно, обладала королевской магией.       Ближе к вечеру я, обещавший не плакать, пустил скупую мужскую слезу, выбранил себя и сел за письменный стол. Там, припорошенный пылью, покоился лист бумаги, на котором я вчера записал свой сон. Не знаю, почему в повёл себя, как Шут. Возможно, прав был он, и после ритуала возрождения он чуточку стал мной, а я им? Но сон не был похож на пророческий. Просто сон. Странный сон.       Я бросил его в камин в гостиной, сел на кресло и, глядя в окно, задумался. Луговые цветы переливались в сиянии догорающего заката, как пламя, рубины и кровь: благополучие и война, тепло и смерть. И в них я вновь увидел дракона, золотого, коричневого и белого. Его чешуя сверкала, отбрасывая лучи серебристых лун, а глаза цвета темного дерева отражали восторг, бушевавший в каждом стремительном, веселом движении.       Я лечу! Смотри, я лечу кричал он, и крылья, широкие, как листва раскидистых дубов, разрезая воздух, поднимали его все выше и выше. Под ним проносились каменисто-желтые пустоши, голубые ленты рек, чёрные, точно обсидиан, скалы и изумрудные густые джунгли. Наверное, это были легендарные Дождевые Чащобы.       А потом кто-то постучал, и я, грохнувшись с кресла, побежал на звук. Надежда встрепенулась во мне, как Ночной Волк отряхивался после купания. Я летел, как он по лесной опушке, и живо открыл дверь. Одна часть меня кричала, как это безрассудно, ведь, пускай Фитц Чивэл умер, кто-то знал, где найти его ходячий труп. Другая — что я делаю все правильно, и так должно быть. На подсознании я приготовился умереть от прилетавшей между глаз стрелы. Но это был Шут. Просто Шут.       Мы смотрели друг на друга слишком долго для приятелей. Вокруг, в ветре, в траве, в небе, гуляли запахи лета. Горечь полыни, сладость мёда, морской йод и нежная хризантема, лишь капля в море запахов, которые врезались в меня, туманя сознание. Даже поздним вечером, на исходе дня, пели птицы. В красном свете лицо Шута казалось мраморным, а волосы отдавали бронзой. Глаза — все желтые и оранжевые оттенки мира, — всматривались в меня. И в них я видел хорошо знакомое наигранное возмущение.       — Ну и кто будет ухаживать за моей лошадью? — спросил он.       Я не находил слов. Нужно пошутить, но я не мог. Волна гнева всколыхнулась во мне, и я сжал ручку двери так крепко, будто хотел отломать.       — Ты не приехал зимой.       — Разумеется. Я же был занят. Но я приехал сегодня. Видишь? — он похлопал себя по одежде, доказывая, что он — тот самый Шут, которого я знал с детства. А ещё я увидел, как он нервничал.       Я обнял его и он обнял меня. Мы вцепились друг другу в одежду, как дерущиеся волки, и я вдохнул запах его волос. От них пахло незнакомыми странами и долгими, увлекательными странствиями, во время которых он надеялся снова встретиться со мной. Я хотел этого. Я верил в это. И наконец успокоился.       — Ухты, — Шуту пришлось отдирать меня от себя. — Кажется, ты скучал по мне больше, чем я того заслуживаю.       — Возможно, — с улыбкой проворчал я. — Заходи.       Солнце пропало за горизонтом, и синяя темнота спустилась на Шесть Герцогств. В доме было тепло, но из открытых окон дул слабый, прохладный ветерок, раздувавший волосы и дышащий природой. Огонь горел ярко. Сидя напротив него, я мог разглядеть Шута, который непрерывно смотрел на меня и улыбался так же весело, как я.       — Чай?       — Я все ещё жду, когда ты разберёшься с Малтой.       Когда я вернулся, чай был уже готов. Это были незнакомые мне травы, и фрукты в деревянной тарелке, которую он положил под ноги, тоже. Тогда я заметил, что волосы Шута стали чуть короче, кожа — немного бледнее, будто перед тем, как постучать, он хорошенько накрасился. Обе руки были в чёрных кожаных перчатках. В глазах, блестящих счастливо и любяще, таилась усталость.       Я пытался разозлиться и не смог.       — Ну и где ты был? — спросил я. — На Родине?       — Са упаси меня туда наведаться, — сказал Шут. — Нет, я был ещё дальше. За границами всех неизвестных карт.       Он умел выражаться метко и таинственно.       — И где же это?       — Если я скажу, моя история потеряет очарование. Лучше сначала расскажи о себе.       Злость, которую я искал, вернулась и нашептала мне, чтобы я сотряс криком весь дом. Простите, что я должен рассказать? Как полгода полол огород? Как сдирал шкуру со свиней, ощипывал кур, засаливал мясо? Делал ремни, шил одежду и, когда накатывало, брался за меч Верити и тренировался на заднем дворе? Каждый день был точным отражением предыдущего. Мне нечего было рассказать, кроме того, что, когда пошёл снег, а Шут не приехал, я расстроился.       И я рассказал ему все. Шут кивнул, поняв, что совершил глупость, и похлопал меня по плечу. Я отвернулся.       — Что ж… — задумчиво пролепетал он. — Мой черёд?       — Угу.       — Тогда сейчас. Подожди. Я принесу свою сумку.       — Сиди, — сказал я и встал. То ли хотел показать все своё недовольство, то ли забытое искусство ухаживания. Я давно был не тем худым и крепко сбитым молодым человеком с идеальной осанкой и лёгкой, непринужденной походкой. Я едва разогнулся, ниже спины болело, будто в таз мне воткнули раскаленные гвозди, и ноги меня едва носили. Но я даже смог поднять тяжеленную сумку, которую Шут неведомым образом протащил через полмира, если не через весь. Я подозревал, что заглядывать в неё не стоит, ведь там может оказаться один из тысячи шутовских секретов.       Человек, неожиданно посетивший мою скромную обитель, довольно захлопал в ладоши и склонился над вещами. На пол полетели дорогие одеяния, свертки с неизвестной едой, украшения и то, чему я не смог бы придумать названия. Меня пробрала дрожь — в сумке находилось больше, чем она могла бы вместить. Больше, чем могла бы вместить добрая сотня таких же сумок.       Я ждал и снова надеялся: может, Шут не забыл про меня (да точно не забыл!) и что-то прихватил из дальних краев для своего…       «Друга?», — предположил я, потому что слово «любовник» меня смущало, а слово «возлюбленный» и вовсе вгоняло в такую краску, что я мог бы задохнуться от неловкости. Нет, точно не друга.       — Это тебе, — наконец произнёс он и протянул мне прозрачный свёрток, гладкий и шуршащий, как листья. Я покрутил его в руках. Внутри я ясно видел непонятные хлебные изделия, круглые и выделанные сеткой внутри.       — Что это?       Шут посмотрел на меня, как на идиота.       — Вафли.       Я попробовал слово на вкус. И решил, что зря Шут говорит со мной, будто с ребёнком, ведь я правда никогда не видел вафель и даже не слышал о них. Класс, ещё подумал я. Он подарил мне еду. Впрочем, к встрече я вообще ничего не подготовил, и обижаться было глупо. Шут-то мог решить, что я вообще не ждал его.       «Как баба, серьезно».       Нет, как истеричка.       Я не без труда раскрыл упаковку и начал есть. Гора на кресле Шута и горы вокруг него росли, и среди них, прежде чем я сделал первый укус, я увидел вырезанного из камня памяти дракона. А потом… я ощутил наслаждение. Вафли были со вкусом карамели, такой сладкой, что вкусовые рецепторы, казалось, взорвались, не в силах осознать то, что я вкусил. Это был мощнейший взрыв, с которым не сравнился бы весь запас гремучих горшочков Чейда.       Эда и Эль, эти вафли были лучше секса!       Я больше ничего не замечал. Я ел, ел и молился на человека, придумавшего этот шедевр. Шут все это время смотрел на меня и улыбался. В руке он сжимал две звёздочки, блестящие, розово-синие, как кораллы, и прозрачные. Они напомнили мне обработанное морем стекло. Я попытался выразить своё восхищение вафлями, но подавился. Шут похлопал меня по спине.       — У меня ещё есть, — заговорщицки прошептал он. — Тебе хватит на год, если будешь экономить.       — И что я должен сделать, чтобы получить такой дар? — возможность обзавестись запасами самой вкусной еды на свете уже не казалась обидной и дурацкой.       — Ничего, — Шут нахмурился. Затем черты его лица расслабились, и он, развернувшись, вернулся к сумке. Неровен был час, когда мой дом будет битком набит всякой непонятной мелочью. — Прекрати есть. Ты и так толстый.       — Толстый? — удивился я. — Нет! Я слежу за собой!       — Ты себя видел? Хватит жрать и дай мне.       Так я и сделал. И, жуя, он выудил из сумки лёгкую мантию, которая на самом оказалась флагом, и был он таким же непонятным, как и все виденное сегодня: он был ярким и радостным, как радуга, только на один цвет меньше. Он накинул флаг на плечи и развернулся ко мне. Руки в боки, ноги на ширине плеч, заляпанный карамелью подбородок вздёрнут.       — Ты знаешь, чей это флаг, Фитц? — спросил он вызывающе.       — Нет, — честно ответил я.       — Наш.       Я кивнул, сделав вид, что все понял. Но я ничего не понял, и во мне росло любопытство: чей же это флаг и что значить цвета на нем, почему Шут такой довольный и почему называет его нашим. А ещё я подумал о вафлях, которые он доел, и в животе заурчало. Тогда мы принялись за чай и фрукты. Красный, с мягкими шипами на кожуре, и белый внутри, Шут назвал питайя, и он мне понравился больше остальных. Затем он стал показывать другие чудеса кулинарии со всего света, и во мне росло подозрение, что свет был далеко не один.       — Что это?       — Попкорн.       — А это?       — Конфеты со всевозможными вкусами. Попробуй эту.       — Фу! Она как… как…       — Рвота? — губы Шута издевательски изогнулись, обнажая белые ровные зубы. Я сплюнул на пол. — Не грусти, Фитци, я тебе ещё не дал конфетку со вкусом дождевого червя.       О звёздочках я благополучно забыл. До половины ночи мы веселись, набивая животы, наряжаясь в странные наряды и любуясь изделиями невиданных форм и размеров. Каменного дракона, которого я сразу заприметил, Шут сделал сам, и это был уже второй. Что стало с первым, я не смел спросить, считая, что за этим кроется ещё одна тайна. Затем мы пошли спать. Я закрыл все ставни, когда дом наполнился ночной прохладой, и пару секунд посмотрел в окно. Там, под усыпанным каплями серебра чернильно-чёрным небом, паслись овцы на лугах и горели огни в далеких домах. Мне захотелось выйти и подышать, но усталость пересилила.       Шут лежал в моей постели, и я решил не удивляться. Я тоже лёг, и полы моего зелено-синего лоохи, которое я без зазрения совести решил оставить себе, зашуршали по одеялу. Мы смотрели в потолок, сонные, но не способные уснуть. Шут ворочался. Затем скинул сапоги и прижался ко мне. Я ощущал, как бьется мое сердце под его щекой и старался сдержать улыбку.       Он со мной. И это главное. Но что-то меня тревожило даже сейчас…       — Мы так и не поговорили, — наконец понял я. — Мы можем завтра, конечно, если ты не уедешь, просто…       — Я не уеду завтра, — он произнёс это почти неслышно. В груди все сжалось. Не уедет, как только первые лучи задребезжат над холмами. Не оставит свою половину кровати пустой, пока я буду мирно спать, видя сны о нем. Шут посмотрел на меня. Нет, в меня, в мою душу. — Прости. Иногда я забываю, что отныне все по другому… что ты хочешь узнать?       Я подумал о драконе, о вафлях, о звёздочках, о забавном флаге. И спросил о третьем. Тогда Шут рассмеялся и стукнул себя по лбу.       — Точно! Ещё один подарок!       Мы сели, и тогда он достал из кармана два пятиугольных осколка сапфира, в которых, казалось, заточили галактику. Я поднёс одну звезду к глазам. Да, Сила и Дар и собственное зрение не обманули: в этом крохотном хрупком камешке вихрилось серебро и переливались в друг друга реки магии, окрашенные в нежные розовые и голубые цвета. Я видел туманности. Видел искры. Видел пути.       Это была магия.       — Откуда они у тебя? — спросил я тихо.       — Оттуда, откуда и все остальное, — Шут подмигнул мне. — Возьми себе эту. А вторая моя. Знаешь, что это?       Вопрос, который задавал он снова и снова, и я не мог на него ответить. Я покачал головой.       — Присниллы. Они позволяют двум спящим людям видеться во снах.       — Это работа Элдерлингов?       Шут снова рассмеялся, громко-громко, словно ничего смешнее он в жизни не слышал. Так он смеялся в те моменты, когда я говорил фантастические глупости.       — Нет! — он смахнул слезу и, схватившись за живот, согнулся в три погибели. — Кое-кого не такого искусного, но точно с фантазией, как у тебя!       Я, как обычно, ничего не понял. Утром, решил я, все решу и найду ответы ко всем его загадкам. Опустил голову на подушку, хрустнул старыми костями и с наслаждением закрыл глаза. Шут смеялся и смеялся. Я сжимал в пальцах приснилл, размышляя только о том, правду ли сказал гость или это очередная игра слов. Магия, вкованная в камень, как драгоценности в рукоять меча, холодила ладонь.       Когда все стихло, я обнял Шута со спины и провалился в сон. Там я видел кого угодно, но не его, и, стряхнув с себя липкую паутину дремоты, проснулся с пением петуха. Мой Шут был рядом, неподвижный, холодный, но точно живой. Я застыл. Моя рука покоилась на его талии, лицо совсем рядом с затылком. Я втягивал запах волчьих цветов, исходивший от его золотых причесанных волос. Я дышал им.       Скрипя зубами и чуть не плача, пришлось убрать вафли. Затем я сгрёб все, что мы оставили на полу, в чудо-сумку и вновь поразился её вместительности. Вымыл чашки. Подмел пол. Забрал пару яиц из курятника, напоил и накормил скот. Стал готовить завтрак, перекручивая события ночи, ища в ней то, чего не заметил сначала. Во мне бушевал убийца, которым я был много лет назад. И ему не нравилось, что я вёл себя так беспечно, что не засыпал Шута нормальными вопросами.       Я посмотрел на приснилл и спрятал его в карман лоохи.       Пели птицы, шуршал дождик по стеклу, когда Шут явился на кухню, весь заспанный, но довольный, как откормленный кот. Он переоделся в обычные штаны и рубаху, и за ним хвостом волочился радужный флаг. Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня и показал большой палец.       — Переоденься, — сказал Шут. — Я закончу.       Мы ели в молчании, и я думал о том холодном дне, много месяцев назад. Тогда природа застыла, как комар в смоле, ожидая первого снега. Мы ели, и Шут нехотя делился планами на будущее.       «Я направляюсь туда, куда давно должен был. В изгнание, в место, где меня не найдут, но где я смогу продолжить свое дело. Не смотри вот так, Фитц, я знаю, насколько ты не любишь мои загадки. Поэтому скажу прямо — я отправляюсь далеко. Очень далеко».       Где ты был, Шут? Что это за странные вещи? Откуда ты пришёл… такой загадочный, но обновлённый, словно не было ожога на спине? Словно тот дракон, что наконец взмыл в синее безоблачное небо?       — Когда ты уедешь? — обгоняя боль грядущего расставания, спросил я.       — Не знаю. Может, через два дня. Может, через неделю, — Шут с недоверием уставился на меня. — Хочешь, чтобы я уехал?       — Нет, — фыркнул я. — Мне бы не помешал помощник в хозяйстве.       Мы улыбнулась друг другу.       — Примерь-ка, — когда я домыл посуду, он снял с себя плащ-флаг и раскрыл его, так что солнечный свет лился сквозь него, заливая пол радугой. Шут посмотрел на меня поверх плаща. — Думаю, тебе пойдёт.       — А что он значит-то? — я быстро завязал его на шее.       — Нас, — Шут снова посмотрел на меня, как смотрят учителя на своих маленьких подопечных, которые не могут сложить два и два. — Я же сказал.       — Ну а в каком смысле — нас? — повернулся к нему. Шут охнул, хлопнул в ладоши и воскликнул, не успел я что-то сказать:       — Надо же! Как влитый! Фитц-супергерой!       Ещё одно незнакомое слово.       — Шут, серьезно. Я правда не понимаю. Может, я тупой?       — Нет, милый, ты не тупой. Просто мне нравится ничего тебе не объяснять.       И тут до меня дошло, хотя ничего не предвещало.       — Это… это флаг… ну… ну… мужеложцев? — неуверенно спросил я, не зная, какое слово лучше подобрать. Да и не было никаких других: только мужеложцы. Я снова залился краской. Что думать? Что сказать? Оскорбление ли это или факт? А точно ли мы «те самые» или это нечто иное?       Я вспомнил нашу ночь и решил, что Шут врет: я точно идиот.       — В стране, где я это флаг бессовестно украл у одного бедняги, для обозначения таких, как мы, есть менее обидный синоним, — сказал Шут. — Но пускай будет мужеложцами. Мы — мужеложцы… черт, нет, обидно.       — Оскорбительно.       — Унизительно.       Меня передернуло. Нет, я бы не хотел быть мужеложцем. Это звучит не как «я люблю мужчину и хочу спать с ним». Это: «Я беспорядочная грязная свинья, которая трахает других свиней в постели жены, и как-то так получилось, что все эти свиньи мужского пола».       В полдень мы пололи огород, вечером — снова варили чай. Поздней ночью в курятник забралась лиса, и Шут невесть откуда взявшейся дубинной гнал её прочь. Он назвал её битой, и эта бита была самым небрежным образом утяжелена вбитыми как попало гвоздями. На вопрос, зачем она ему, Шут ответил, что это не его бита, а на вопрос, чья же тогда, он ответил несвязно:       — Да украл у кой-кого. Она ему все равно была не нужна.       Больше я не спрашивал.       Приснилл теперь покоился в кармане штанов, и я захотел понять, как им пользоваться. Шут сказал, нужно всего лишь приложить заезду ко лбу и, думая о том, кого хочешь увидеть, заснуть. Ночью я сделал все, как он просил и показывал.       Это было… необычное ощущение. Не сон Силы, не проявление Дара и не простое сновидение — что-то иное и в то же время родственное той магии, которой зачаровали приснилл.       И там мы были волком, вырубленным из камня. Мы были самым большим волком в этом мире и во всех прочих: косматая серая гора мышц, когтистая и клыкастая ярость. Мы были цельными. Мы были одним. Нас было трое…       Рядом с нами неслась волчица, и на одно мгновение, длиною в шаг, мы смотрели в друг друга.       Затем волчица растаяла, и мы понеслись дальше, в летнюю жаркую ночь: я, Шут и Ночной Волк.