любовь застенчива

Целый месяц в Хилерска шёл прекрасно — спокойно. Не собираюсь я сравнивать, лучше было или хуже, так же как и делить жизнь на «до» и «после», как, если честно, было бы логично сделать, а просто скажу, что было спокойно. Было по-другому. Все знали о моей ориентации, из-за чего в основном держались подальше — такое вот странное проявление толерантности у общества, — и я сам ни к кому не тянулся: я приехал учиться. Значит, буду учиться. Никто меня не достаёт — уже хорошо. Друзья — побочное. Необязательное. Я бы мог и без них. У меня была сестра — Сара, которая всегда была готова меня поддержать (и которая могла рассчитывать на ответное отношение к ней) — разве что-то ещё надо? Вот и я думал, что нет. А тут принц нарисовался. В прямом смысле принц — я сам был в шоке, как узнал. Точнее не как узнал про него самого, принца чёртовой Швеции, а как понял, что меня он заинтересовал. Вполне симпатичный. Такой немного зажатый, но не без характера. И во мне он не видел один ярлык — он видел человека, с которым можно было познакомиться, подружиться, общаться. Больше никто на меня так не смотрел. Будто я был человеком. Значимым для общества человеком. Значимым хоть для кого-нибудь. Ну и я, дурак, влюбился. По уши. Бесповоротно. Вот такая нынче крепкая гетеро дружба у подростков! Молодец, Симон, завёл себе друга! Только вот влюбляться правда было необязательно же… Но я не смог сдержаться. Он был… он… восхитительный. И спокойные дни превратились в беспокойные. — Я не знал, что ты здесь живёшь, — тогда он начал издалека. Мы сидели в столовой — это был его первый день в школе, в Хилерска. Он не знал, куда нужно было садиться, а куда не нужно; он сел напротив меня. Он сел ко мне. Просто так. Просто потому что захотел. Ко мне. «Я не знал, что ты здесь живёшь» можно трактовать как «Я тебя здесь ночью не видел, но хотел бы, чтобы ты жил со мной»? Если нет, то поздно — я так уже сделал. — Я и не живу. — Но ты здесь ешь. Пожав плечами, я улыбнулся: — Приезжие тоже здесь едят. Мне не хватало слов, чтобы описать, насколько непохожим был Вильгельм с образом, что до этого момента проскальзывал у меня в голове. Не интересовала меня эта вся тема с монархами — особенно молодыми — но не слышать о королевской семье я не мог, как бы ни старался не обращать на них внимания. Сложился определённый образ. Вильгельм его разрушил. Сразу. Вдребезги. Именно тогда, в столовой, весь съёженный и неуверенный, максимально вежливый и осторожный; будто мы все были королевской семьёй, а он — простым смертным, а не наоборот. Его скромная улыбка очаровывала. Его манеры, его тактичность, его умение говорить и осторожно, и по делу — меня пленило абсолютно всё. Я сдался сразу же — тихую усмешку я попытался скрыть, опустив лицо. И дальше он сделал странную вещь. — Я думаю, мы не представлены. Я Вильгельм. Он представился. Как будто не о нём шепчется вся школа за его спиной, как будто не его фотографии рассматривает каждый второй и не о его каждом слове пекутся все девчонки (и не только девчонки) школы. А просто… как обычный человек. — Симон. — Мне понравилось то, что ты сказал тогда, на уроке, — он долго подбирал слова, но не боялся говорить первым. — Мне кажется, ты прав, Симон. С того всё и началось. Мне кажется, я тогда и сам не сразу понял, в какую яму упал — не глядя. Были мысли, что он правда станет мне другом, но, если честно, я не мог точно определить, что и кто такое есть этот «друг» — а ещё я видел, что Вильгельм в этом вопросе был таким же чайником. Мы оба не знали точно, что такое дружба. У меня было два лучших друга — Аюб и Рош — но этот опыт не давал мне той жизненной базы, которая, кажется, была у каждого вокруг. Не прошло и дня, как я мысленно стал его называть «Вилле». Не прошло и недели, как я понял: всё-таки никакая это не дружба. Ну всё, я влюбился. Это точно. Я был уверен. Почему? Очевидно. Начнём с того, что я не мог перестать на него смотреть. Любоваться. Пялиться. Как это не назвать, смысл в одном — я видел смысл лишь в нём, в его лице, улыбке, волосах, которые он постоянно поправлял — во всём. А глаза… нет, я в них не тонул, но было в них что-то завораживающее. Будто он видел меня насквозь — меня настоящего. Будто один взгляд мог обнажить все мои чувства. Я этого боялся и тянулся к этому одновременно. К Вилле. Следующее: рядом с ним у меня неосознанно заплетался язык. Я как будто забывал, как говорить, как будто весь словарный запас был аннулирован только из-за того, что я с ним нахожусь рядом — ближе, чем на полтора метра. И это сразу конец. В голове: «Ты не должен опозориться, ты должен произвести на него впечатление», а на деле тяп-ляп и не пойми что. Стыдился себя я буквально секунд пять от силы — дальше вновь завладевали мною чувства и было как-то не до самокритики. Ещё один пункт для меня, наверное, один из определяющих: бесконечное, неугасаемое желание находиться рядом. Близость — она была далека и желанна. Мне было достаточно хотя бы один раз в день оказаться с ним в одном помещении — и день обретал краски, я наполнялся жизнью. Конечно, я хотел больше. Большего. Чаще. Ближе. Как мне повезло, что мы были на одном курсе и уроки у нас совпадали! Сложнее всего было занять парту рядом с его партой. Точнее сложно было делать вид, будто место я себе выбирал случайно. Также я стал ходить на греблю, принимать участие во всех тренировках, даже необязательных — ведь там был он. Брат Вильгельма занимался греблей, теперь, так получилось, это его занятие тоже. Но ничего бы не вышло, если бы… если бы я не стал за ним замечать, что он тоже ко мне тянулся. Сначала мне казалось это фантазией — моей собственной — я был уверен, что просто замечтался, как бы эти мечты не были привлекательны. Но позже… Он часто ко мне обращался с вопросами, иногда (например, в делах с греблей) наоборот давал советы и всячески поддерживал: в этом деле я был совсем новичком; мы вместе обедали и иногда завтракали, вместе сидели над уроками на переменах и после занятий, а также много разговаривали. Да, разговаривали. Причём не всегда наши беседы сохранялись у меня в памяти — зачастую они были наоборот размыты и непонятны, как будто в то время это случалось не со мной, но то, с какой открытостью он ко мне относился, я запомнил на всю жизнь. И не мог не отвечать взаимностью. Я не мог не открыться. Это было странно. Для меня. Но я чувствовал в этом нечто особенное — нечто, что могло быть только между мной и Вилле. Что было только… нашим. Мы хорошо общались. Нас стали считать лучшими друзьями, но я не мог перестать думать о том, что тону в нём. Было больно оттого, что это была взаимная и неосознанная френдзона: он делал вид, что я ему только друг, я делал вид, что я ему только друг, а что было на самом деле, мы оба идеально скрывали. Ладно, может, не идеально. Но оба были точно достаточно глупы, чтобы чего-то не замечать. Я ходил и думал: нужно признаться. Я не проживу больше, скрывая от него себя — настоящего себя, который, как оказалось, влюбляется отчаянно и рьяно. Признаться нужно. Но как? А ведь отец мой сразу догадался, только по одной чёртовой просьбе привезти чёртов алкоголь — но догадался же! Наверное, первый. Даже, может, догадался до меня самого. Что я влюбился. «Помню, каково это: ты хочешь впечатлить какую-то девушку», — сказал тогда он, улыбаясь. — Я гей, папа. «Точно, прости… впечатлить парня», — он тут же исправился. Я улыбнулся — господи, улыбнулся так, что стало всё понятно даже лошади из школьной конюшни! Настолько смущённым я себя давно не чувствовал. А всё не из-за отца, а из-за мыслей о Вилле, которые ловко пробрались ко мне в голову. Я действительно тогда договаривался о том, чтобы вечеринка в честь приезда Вильгельма прошла на ура. Но я бы это не признал. Нет. Я бы скромно отнекивался тем, что это всё ради меня и Сары — нам надо отвлечься от всего! Я бы не признал… Я бы и не подошёл к нему на той вечеринке. Я бы так, сжавшись и забившись к стенке или столу, стоял, опустивши голову вниз, и метался со своими чувствами. Но он сам подошёл — аккуратно и осторожно, будто и ненамеренно. — Привет, — пытался он перекричать музыку; я тут же обернулся. — Привет. — Как дела? Я чувствовал в этом уже наше «Как дела?», потому что мы могли не говорить друг другу никакого приветствия, а начать с этого. Или закончить. И звучало это ни странно, ни неловко, а… комфортно. И ему, и мне было важно знать состояние другого. И при всём этом я не мог сказать главного — я не мог попросить того, чтобы он стал мне больше, чем другом. А я хотел. Больше всего на свете хотел. Мне хотелось его обнимать, мне хотелось его целовать — о, с этим я спалился очень скоро, на той же вечеринке. Его лицо было в считанных сантиметрах от меня, но я… не смог. Он был так удивлён — совсем не понимал, что тогда произошло, но не то чтобы я сам был в курсе того, что мною двигало и чем я думал. Благо, после этого всё у нас было хорошо. Но мне глубоко внутри всё равно было неловко. Несложно знать, как тебя видят окружающие, когда тебе на это всё равно — оно как-то само приходит, совсем не кстати. Я знал, что произвожу впечатление человека, который ничего не боялся — в плане проявления эмоций, что мне было всё равно на окружающих, что я мог прямо сказать любому всё что угодно, будь то незнакомец или самый важный человек в моей жизни. Но это было не так. Точнее было. Раньше. Теперь мне стало важно. Важен он. И я молчал. И всё-таки, как рассказать? Я думал об этом всё время, когда мысли не были заняты тем, какой Вильгельм прекрасный. И когда я стал таким сентиментальным? Я знал, что без романтики люди не живут — уж так устроены — но чтобы настолько терять голову… Мне было странно. Меня это путало. Мне это не нравилось. Но я ничего не мог с этим поделать. Время от времени я засматривался на него, забывая, о чём был разговор или что я хотел сделать. Домашку в читательском зале библиотеки с ним было делать невозможно. И перестать улыбаться — тоже. — Что? — он так мило удивлялся каждый раз, замечая за мной странное поведение. Благо, он не понимал, что это поведение не странное — оно влюблённое. — Ничего, — быстро отнекивался я, вновь углубляясь в тетради и учебники. Я спрятал глаза, надеясь, что он на меня не смотрел. Одним глазом я взглянул — и тут же вздрогнул. Он не спускал с меня внимательного взгляда, который меня обжигал. Теперь моя была моя очередь спрашивать: — Что? Вилле хихикнул: — Ничего. А я очаровался. Ну как тут не влюбиться? Да, я выглядел идиотом! И что? Главное, что заметно это было только мне. Наверное. По крайней мере я очень старался не палиться — чужие глаза мне были не нужны, как и слухи. Люди уж больно любопытные и активные, когда дело касается чужих отношений. Особенно подростки. Я хотел обойтись без этого. Или просто боялся раскрыться ему — одно из двух точно. Хотя первое, конечно, было предпочтительней: я хотя бы не выглядел бы таким трусом, коим, наверное, являлся. Отчаянная влюблённость и нищенское таяние рядом с Вильгельмом считается оправданием трусости?.. Было бы хорошо, если бы да. Ибо других причин найти я не мог. Я не был привередливым или капризным, я был достаточно терпеливым. Мне было достаточно только быть с ним рядом — остального я мог дождаться, даже если ждать пришлось бы всю жизнь. Август сказал, что именно поэтому он и любит команду по гребле. Мы тогда сидели за уроками. Он подошёл внезапно — и внезапно одушевлённым. Вилле немного скучающе спросил: — Почему? Август сказал, что она объединяет людей. Я украдкой посмотрел на Вильгельма и буквально на полсекунды улыбнулся — не смог сдержаться! — ведь если этот напыщенный индюк — Август — и был в чём-то прав, то именно в этом. Объединяет. Мне понравилось это слово. Тогда я понял, что давно не чувствовал себя одиноким. Я посмотрел на Вилле. А может, больше никогда и не почувствую. Фелис пригласила нас с Сарой на вечер фильма ужасов, куда собралась чёртова куча учеников — разумеется, самые привилегированные из привилегированных. Я понятия не имел, собирался ли туда идти Вильгельм. Его пригласили? Он априори туда приглашён? А кто его пригласил? А он пойдёт? Вопросы крутились в моей голове — и вылетели оттуда за секунду: я заставил. Нет хаосу в голове! Мне хотелось его пригласить самому, честно; хотелось предложить ему пойти со мной, хотелось, чтобы мы пришли вместе, чтобы вдруг это было первым нашем свиданием; чтобы Вилле понял только по одному разговору о том вечере, что я хотел бы с ним провести время не как друг. Что я не хочу быть другом. Что он мне… нравится. Очень сильно. Очень-очень. Боже. А на деле я просто кивнул Фелис и что-то пробурчал, уводя Сару с собой домой. А на Вилле даже не посмотрел — от греха подальше. Ну почему это так сложно?! Я волновался. В машине волновался, когда маме говорил о том, что с нами будет всё хорошо, тоже волновался. Мне нужно было вновь делать вид, что мне всё равно. Что во мне не так много чувств, что они не переполняли меня, не заставляли колени дрожать, а сердце биться часто-часто… б-р-р. Отставить. Хватит. Итак… вечер фильма ужасов. Ничего же такого не случится, правда? Каким я был наивным, раз так думал. Что ж, я не жалею о том, что случилось, ни капельки, а даже, наверное, рад. Не «наверное», а «точно». Тогдашний я не был бы рад — он был бы в ужасе, а вот я сегодняшний… я счастлив. Почему? Рассказываю. Если бы мне сказали, что я так сильно буду переживать из-за какой-то там школьной сходки, я никогда в жизни бы не поверил! Но я-то волновался! Сильно! И не из-за того что конкретно там могло пойти что-то не так, а из-за того что могло случиться что-то, что оставит его мнение обо мне хуже, чем оно есть. Зависимость от чужого мнения не понравилась, никому не советую. Особенно зависимость от мнения, которого ты не знаешь — которое лишь додумываешь у себя в драматичной до ужаса голове. Это всё последствия влюблённости, да? А без этого точно не обойтись? Я бы мялся, как первоклассник, у двери в корпус, где мы должны были смотреть фильм, но со мной была Сара — а значит, свидетель, — так что я себе сего не позволил. Позволил у мамы в машине немного потрусить, нервно теребя край своей фиолетовой рубашки, которую надел поверх оранжевой футболки с незамысловатой надписью, которую я читал всего раза два в жизни, и больше ничего, что меня бы выдало. Не было сил оторваться от окна. Маме я сказал, что всё будет хорошо, я ей улыбнулся так широко, как только мог — она рада за то, что нас начали приглашать на такие мероприятия, я не мог не улыбаться в ответ! А из мыслей не уходил Вильгельм. Интересно, он уже пришёл и ждёт или я его буду ждать внутри? А что сказать? А что сделать? А надо что-то говорить или делать? Мы с Сарой сначала не поняли, куда идти. Благо, Фелис (с которой неожиданно Сара очень сблизилась) нас быстро провела в нужную комнату, где уже собрался народ. Конечно, мы растерялись: там были друзья Августа, троюродного брата Вилле, за которыми я только изредка наблюдал — совсем не общался. Я сел куда-то, рядом со мной устроилась и сестра. Не успел я опомниться, как рядом со мной очутился Вильгельм. Я почувствовал его до того, как увидел. Ну, знаете, просто… почувствовал. Как чувствуют приближение чего-то хорошего или плохого, как чувствуют какое-то важное событие или итоговую оценку за год по математике; как чувствуют на себе чужой взгляд или пристальное наблюдение. Вот так я чувствовал его рядом. Совсем близко. Я был уверен, что это был он. В один момент повернувшись, я в этом только убедился. — Привет, — едва улыбнулся я, пытаясь сделать так, чтобы моя речь звучала уверенней. — Как дела? — Хорошо, а у тебя? Мы играли в гляделки? Если да, то я выигрывал явно. Уж что поделать — я мог смотреть на него очень долго, не отрываясь. И мне было как-то совсем не до мысли, что он тоже не сводил с меня взгляда, что выглядел таким же… заворожённым. Он опустил голову и тут же поднял, но уже со смущённой улыбкой. — У меня тоже всё хорошо. — Ты знаешь, что за фильм будет? — Честно? Понятия не имею, — пожал он плечами, на секунду переведя свой взгляд на парней у ноутбука, которые там что-то пытались откопать в папках. — Но, видимо, очень хороший, раз собралось так много людей. — Они могли собраться вместе, просто чтобы собраться вместе. Зная их — это точно так и есть. Мы тихо захихикали, оглядываясь по сторонам и надеясь, что нас никто не слышал. С ним я всегда чувствовал себя на другой стороне от всего остального мира. Это чувство было потрясающим. — Тогда предлагаю просто игнорировать всех и попытаться насладиться фильмом вдвоём — вдруг всё-таки что-то стоящее. — Да… — пролепетал я, кажется, расплываясь слишком заметно. Все мысли растворялись в голове, слова вертелись на языке, но никак не выходили наружу; под взглядом его глаз я отчаянно сыпался, но всё равно чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. — Вилле, слушай, — начал было я, но тут же осёкся. Ранее я договорился с собой, что скажу всё тогда, когда буду готов. Но в голову пришла мысль: что если я никогда не буду готов?.. Я прикрыл глаза, глубоко вздохнув, и улыбнулся. Нет, сейчас я не готов. Сейчас я всё ещё трус. — Ты знал, что можно было брать с собой еду? О чёрт, знал бы я, нам с тобой здесь точно не было бы скучно. Фильм оказался интересным и в меру страшным. Считаю, что для ужастика в нём слишком светлые цвета и мягкие картинки, но на вкус и цвет Августу надо лучше выбирать кино. Возможно, я мог бы оценить фильм по достоинству лучше, если бы часть меня не была занята тем, что было рядом со мной. Кто сидел рядом со мной. Коленка к коленке — рука к руке. А я упорно делал вид, что это нечто настолько само собой разумеющееся, что мне даже немного всё равно. Как сложно было дышать ровно! И, в общем, сидеть тоже. На одном страшном моменте Вильгельм неосознанно схватил меня за руку — и тут же отпустил. Я не повернул к нему голову. Специально, чтобы не вызвать подозрений. Уверен, он тоже. Каким дураком я был, раз не смог правильно истолковать сей жест сразу же: уж слишком был занят собственным смущением. С прикосновением по всему телу пробежался электрический заряд. У меня резко всё поплыло в глазах — всего на несколько секунд. И мне это нравилось. Кто-то начал бубнить что-то о том, что это всё совсем не страшно, а кто-то начал первого затыкать. Ненадолго все обернулись, шикая и прося держать своё мнение при себе. Для меня же это была передышка. Я улыбнулся, глядя на то, как легко девочки затыкают зазнавшихся парней — ну и мельком глянул на Вильгельма и на то — боже! — как он был красив в освещённой лишь проектором тёмной комнате. Вернувшись к фильму, я всё ещё улыбался, пытаясь свести внезапно поднявшееся настроение на нет. И тут произошло это. Это. Вилле положил руку себе на колено. Ничего необычного. Если не учитывать то, что я чувствовал его прикосновение и на своём колене — он хотел, чтобы я его почувствовал. Он хотел, чтобы я это заметил. Он хотел, чтобы я что-то сделал в ответ. Он хотел всё то, что хотел я, вместе со мной. Хотел. Боже. Да? Нет? Ничего не понимаю. Я посмотрел на него не вопросительным взглядом, а немного удивлённым — и много заинтригованным. Я его понял сразу же. Я его почувствовал сразу же. Как он и хотел. Голова шла кругом. Ничего мне не помешало поднять руку и опустить её на свою коленку — которая находилась прижатой к его. Буквально два моих пальца поверх его. Что-то во мне затрепетало. Мы повернулись друг к другу одновременно, ища в глазах ответы на все вопросы, что появлялись в голове — и так же быстро исчезали, оставив после себя лишь сладковатый шлейф. Я был загипнотизирован его глазами. Едва заметная улыбка. Его — в ответ. Я сжал его руку, получая от этого неимоверное удовольствие, будто это было чем-то большим, чем просто переплетённые пальцы. Мы так просидели совсем недолго, время от времени смотрящие друг на друга и смущённо то опускающие, то поднимающие взгляд, но те несколько мгновений вдруг стали моей вечностью — вечностью, которую я до сих пор храню в своём сердце. И он ушёл. Не знаю, что случилось, но он выхватил свою руку и, никому ничего не объяснив, вышел из комнаты, оставив нас досматривать фильм без него. Недоумение всех быстро стихло: им было всё равно. Моя же тревога возрастала с каждой секундой: мне не было всё равно. К сожалению, нельзя было взять и сорваться за ним сразу же, ибо было бы слишком подозрительно, поэтому я ждал. Выжидал. И размышлял. Что это, чёрт возьми, только что было? Я вышел в коридор при первой же возможности. То есть… если он… если он тоже метается, так же как и я, то, получается, он может чувствовать то же самое, что и я, да?.. Неожиданно для себя я в Вильгельме увидел своё отражение: такого же немного испуганного и много запутавшегося парня, которому очень (безумно) нравится другой парень. Так всё по-детски просто и одновременно невероятно сложно. Я не сразу его нашёл, долго бродя по коридорам и лестницам, а как только нашёл, так сразу замер, не в силах сделать и полшага. Ноги немного обмякли. Были мысли развернуться и уйти. Были мысли о том, что я всё надумал, что это всё ошибка, что я сейчас только грандиозно опозорюсь и потеряю хорошего друга — единственного друга в этой дурацкой школе. Я смотрел, как он сидел у открытого окна и пытался отдышаться. И я пытался привести себя в чувства. А может, всё-таки сейчас? Может, сейчас я готов и сейчас я не трус? — Привет, — мне кажется, у меня дрожал голос. Я подошёл к Вилле как можно ближе. — Т-ты… ты в порядке? Мы перекинулись парочкой слов, но вопреки этому знали, что говорили не об этом, мы оба думали о чём-то совершенно ином. Теперь я чётко видел, что при встрече ноги подкашивались не только у меня, как и не только у меня бешено начинало стучать сердце, будто желая выпрыгнуть к чертям собачьим. Вильгельм… мы имели с ним общего больше, чем я думал. Например, он тоже умел быстро влюбляться — влюбляться с головой. Но никак в голове моей не срасталось: ему нравился… я? Это по-настоящему? Я не сплю? Это точно не сон? Так в реальном мире бывает? А может… Могу поспорить, я тогда выглядел максимально зажатым, ибо мне мог оторвать взгляда от пола, боясь встретиться с его глазами и увидеть осуждение, но внутри тогда у меня была полноценная война. «Хочу» и «было бы разумно» встретились и поняли, что вместе существовать не могут. Я не знал, что делать. Может, что-то сказать? А в итоге решил просто… поцеловать. Вот не было у меня больше идей, ну правда! Я перестал думать головой — зачем мне ещё нужно сердце? И поцеловал. Хотя скорее для начала лишь чмокнул, внимательно следя за реакцией Вилле. Реакцией послужило выражение лица, олицетворяющее слово «обескураженность». Но он не оттолкнул, что уже вселяло немного уверенности. Значит ли это, что мне можно… Со следующим поцелуем я получил и робкие движения губ в ответ. Всё внутри меня ликовало, проводя мурашки табуном от пят до самой макушки. Я почувствовал, как он схватился за край моей рубашки и притянул меня ещё ближе. Я чувствовал, как он начал отвечать увереннее. Я чувствовал, как ему это нравилось, какое наслаждение получали мы оба — как долго мы этого ждали и как сладок оказался результат. Я чувствовал, что всё правильно. Я чувствовал, что именно в этот момент жизни я счастлив. Я чувствовал. Улыбка сквозь поцелуй. Моя или Вилле? Никогда раньше мне не приходилось понимать, что мне так хорошо. — Вилле, я… Дыхание сбито совсем, слова потерялись — потерялся и я. Даже тогда я ощущал необходимость объяснить всё на словах, ведь так надо, но Вильгельм меня остановил, кончиком носа потершись о мой. От сего милого жеста я совсем растёкся. Ещё один короткий поцелуй, только на этот раз Вилле — инициатор. Я улыбался как идиот. Наверное, я и был идиотом. Точно влюблённым идиотом. Влюблённым идиотом, получившим любовь в ответ. Это ещё долго не складывалось у меня в голове. Да… влюблённым. Был. Вместе с ним. Самым-самым счастливым. Всё это время я ломал голову над тем, как рассказать о своих чувствах, чтобы потом осознать: рассказывать не обязательно. Главное — показать. И он поймёт. И он понял. И он ответил. И всё оказалось… так просто.