Я помню

При взгляде на него, у любой девушки в нашем городе возникает только одна мысль - хочу! Он молодой и богатый. Красивый, стильный. И… холодный. Настоящий ледяной принц. Любимый персонаж для любого репортера светской хроники. Но есть одно но... Он гей. Некоторым из бесчисленной армии его поклонников иногда везет. И очередной восторженный фанат получает возможность удовлетворить потребность своего кумира в банальном сексе. Ничего большего, никаких обязательств. Впрочем, назвать Юнги мерзавцем тоже нельзя. О нет, он всегда убийственно честен. И любой парень, которому выпал шанс побыть рядом с ним, всегда знает, что пройдет всего несколько часов и сказка закончится. Но они, по-прежнему, как мотыльки к огню, стремятся окунуться в его призрачное сияние, не замечая, как в этом замораживающем вихре ломаются их души. А Юнги, не останавливаясь, проходит дальше - зачем задерживаться долго на одном месте, зачем к кому-то привязываться? И лишь иногда снисходительно-скептическая ухмылка скривит его губы. Ходят слухи, что он не умеет ни плакать, ни смеяться… Не помню, кто первый сравнил его с Каем, но теперь все с нетерпением ждут прихода его Герды. И даже вполне серьезно строят догадки, каким же будет это ледяное совершенство, превратившись в живого человека? Мой лучший друг… И мой злейший враг… А я еще помню те времена, когда именно Юнги всегда был душой и сердцем любой компании, неисчерпаемым источником вдохновения и радости, источая кубометры позитива. Улыбались его губы, глаза. Он заряжал всех энергией, которой у него было столько, что она буквально била через край и, выплескиваясь наружу, заражала весельем любого оказавшегося рядом. Странно, что я последний, кто еще помнит его искренний смех. И так уж сложилось, единственный, кто видел его слезы… Нам было по восемнадцать. Лучшие друзья. Молоды и бесшабашны. Кровь кипела, а весь мир был у наших ног. И мы всегда получали что хотели. Деньги наших родителей давали нам возможность чувствовать себя избранными. Не такими, как все. Пока не появился Чимин. Тихий мальчик не из нашего круга. В первый момент, увидев его , мы переглянулись, и как всегда поняли друг друга с полувзгляда. Да, Чимин привлёк нас обоих. Но вдвоем получить его мы не могли. Его получил Юнги. Мне оказалось достаточно лишь увидеть, какими глазами он смотрит на моего друга, чтобы понять - я в “пролете”. И как бы этот парень не привлекал меня, увы, остается лишь уйти и не мешать. И даже не было смысла пытаться хоть что-то изменить. Они увидели друг друга, и все другие стали им неинтересны. Это стало понятно сразу. Это витало где-то рядом, разбрызгивая вокруг флюиды счастья, но мне оставалось только радоваться за них обоих и молча прятать тихую зависть. Именно тогда я поверил, что любовь с первого взгляда существует. Они буквально искрились, когда были вдвоем. От них шли волны радости и восторга просто оттого, что любимый человек находится рядом. С момента знакомства я не припомню, чтобы они расставались. Юнги не отпускал Чимина даже на мгновенье. Их взгляды, улыбки, недосказанные фразы, которые они понимали с полуслова, прикосновения… Я не мог не смотреть на них, хотя сердце разрывалось от боли. И смотреть я тоже не мог… Мне оставалось только мечтать, чтобы Чимин хотя бы раз посмотрел так на меня… А потом… Потом я увидел, как выглядит абсолютное счастье. Мой друг, пьяный от нахлынувших на него эмоций, сказал, что они хотят пожениться . Чимин молчал. Только улыбался, смущённый его восторгом, которым он, как всегда, спешил поделиться со всем миром. Его родители были против. У них рушились все планы, которые они строили на будущее. Юнги было рано жениться. Они готовили своему мальчику другую жизнь. Вначале учеба, достойное образование, время, для того, чтобы он просто мог пожить для себя, повзрослеть и успокоиться. Да и жену единственного сына они видели вовсе не такой… Они искали достойную девушку, а не простого паренька. Юнги перечеркнул все их очаяния одной фразой: - Я все равно буду с ним! И ушел из родительского дома, чтобы не вернуться. Это сложно, отказаться от всего хорошего. Особенно если и не знаешь ничего другого. От денег, от роскоши, от привычки ни в чем себе не отказывать. Юнги отказался. Он не думал и не взвешивал - а может? Нет. Решение было принято, и оно не обсуждалось. Для него весь мир поделился на две части - тех, кто поддерживал его поступок, и всех остальных. Первых оказалось намного меньше. У них не было пышной свадьбы, о которой обычно мечтают. Не было своего жилья. Чимин был издалека, и его родители, хоть и не отказывались помочь, не могли это сделать настолько щедро, как он привык. Вариант с переездом в его родной город даже не рассматривался. Юнги бросил учебу и пошел работать. Но работа без образования и связей родителей… денег не хватало. А у Чимина обнаружили опухоль головного мозга. Нужны были средства на обследования и лекарства, на аренду жилья, на еду, на транспорт. Бюджет молодой семьи трещал по швам. Его родители не стали забирать ключи от подаренной ему машины. Вот только содержать ее сейчас оказалось Юнги не по карману. Он рассказывал, что никогда раньше не задумывался, что такие, казалось бы, мелочи копятся в такие неподъемные суммы. Да, Юнги научился считать каждую копейку. Но как же его это раздражало! А еще был быт. Рай в шалаше не подразумевал наличие прислуги. А он в жизни не вымыл и тарелки! А тут все лежало на нем. Его мальчику было строго указано воздержаться от каких-либо нагрузок и лишних передвижений. Чимин несколько раз попадал в больницу из-за обмороков. И Юнги мыл, убирал, готовил… он многому научился за это время.Но это многое было отнюдь не в радость. Юнги злила работа, напрягал режим постоянной экономии, раздражали домашние дела, и угнетало постоянно отсутствие свободного времени. А срывался он на нём, на том, который, конечно же, поймет и простит. Они стали ругаться. Все чаще в его адрес вместо “люблю”, звучало - “достал!”. Юнги тянуло к привычной жизни. Со страшной силой хотелось всего того, что составляет жизнь молодых богатых парней. С ностальгией вспоминая свое холостяцкое существование, он завидовал своим друзьям. Их возможностям, их беззаботному веселью, их выборочной ответственности, когда можно думать лишь о себе, любимом… И Юнги стал по-другому оценивать то, что было у него сейчас, поняв и прочувствовав, чем он за все это заплатил. Конечно, в свое время он мог гордиться красивым жестом - хлопнуть дверью родительского дома! Особенно отрадно было осознавать, что любимый этот жест оценил. Только вот его нынешняя жизнь не была красивой. Она была реальной и тяжелой. Слишком тяжелой для него. А он - слишком гордым, чтобы пойти “на поклон” к своим родителям. Юнги был измотан, раздражен, зол на весь мир. И все чаще старался под любым предлогом бывать как можно дальше от скромной квартиры на окраине города, забывая о том, что ждал его дома. Это был его дом, но не Юнги. Устраиваемое с такой любовью, пусть и временное гнездышко, больше не казалось уютным и родным островком его личного счастья. Когда нас позвали на день рождения за город, Чимин уже был слабеньким, старался много отдыхать. Чимина не приглашали. А Юнги и не вспомнил. Даже не потому, что ему нельзя было ехать. Нет. Просто присутствие Чимина рядом с ним заставляло помнить о том, что ради него он по собственной воле отказался от этой жизни. Чимин же почти все время сидел дома. Ему тоже было скучно, грустно и… одиноко. Мало того, что он физически быстро уставал в таком состоянии, ведь с каждым днем незаметно и понемногу, несмотря на все запреты врачей, ему приходилось все больше и больше заниматься домашними делами самому, так ещё и отношения с Юнги дали трещину. Он все принимал близко к сердцу, нервничал, его одним небрежно брошенным словом можно было довести до слез. Их общение свелось к минимуму. Он даже видел-то его не каждый день. Юнги был или на работе, или с друзьями… Я заехал за ним, и ждал, пока он соберется. Оказалось, он не предупредил Чимина, что уедет. Зная о приглашении больше недели, он не нашел времени ему об этом сказать. Или просто не посчитал это нужным… Юнги просто поставил его перед фактом. Причем, в последний момент. Как чужого, постороннего человека. Я видел по глазам, как ему было больно. А когда Чимин робко попытался напомнить о том, что он обещал хотя бы эти провести выходные с ним, я не стал слушать, ушел на кухню. Мне было стыдно присутствовать при их разговоре. Но и там я слышал их голоса, обрывки разговора. Чимин плакал. Просил остаться. Юнги злился. Не хотел убивать выходные на уборку и готовку. Ведь делать-то все опять ему, Чимину же нельзя! Юнги винил его в этом. Чимин говорил, что он так редко бывает рядом, а ему не хватает его, повторял, словно молитву, что любит, что он очень ему нужен. И что он не виноват в том, что все вышло так… Последние его слова… я запомнил их навсегда. Думаю, он тоже. Он кричал, что ненавидит такую жизнь, свою работу и… его. Больше он не говорил с Чимином. Он на него даже и не смотрел. Его разозлила эта сцена. Чимин тихо произнес: “прости”, но Юнги выскочил из квартиры, громко захлопнув дверь. Чимин даже не заметил моего присутствия, когда я, оглушенный его словами, растерявшийся от подобной сцены, не предназначенной для посторонних, зашел в комнату, чтобы забрать сумку Юнги, о которой он просто забыл. Сжавшись в комок, он неподвижно сидел на краешке кровати и беззвучно плакал. Я не знал, что принято говорить в таких случаях. В свое время Чимин сам выбрал именно Юнги, а не меня. Уже сидя в машине, я пытался убедить его вернутся, помириться перед отъездом, быть помягче… Ведь ему сейчас трудно. “А мне не трудно?! - закричал он. - Как же меня все это достало! У меня сил просто нет! Почему ты жалеешь его, а не меня?” Я не знал, что возразить. Ему, “золотому ребенку” обеспеченных родителей, ведь и в самом деле пришлось “падать” ниже обычного парнишки, столкнувшись с реалиями обыденности… И я постарался его понять… А потом он достал телефон и отключил. “Сейчас проревётся и начнет звонить. Не хочу, чтобы он опять испортил мне весь отдых”, - нехотя ответил мой друг на невысказанный вслух вопрос. И я малодушно промолчал. День рождения мог оправдать все надежды. В том числе и его. Там действительно было много того, по чему он так скучал. Может быть, немного отвлекшись, он воспрянет духом, и у них снова все будет хорошо? Мы вернулись через два дня. Он включил телефон, только когда моя машина подъезжала к его дому. Практически сразу раздалось пиликанье, извещая о пропущенных вызовах. “О… всего-то три! Что-то в этот раз мало”. Его ехидства хватило ненадолго. Чимина не было дома. Вещи, телефон, даже те небольшие деньги, что он ему оставил, были. А его нет… Его панический звонок заставил меня вернуться. Он просил меня помочь. Все-таки я был на машине. Мы обзвонили тех друзей, чьи телефоны он нашел в памяти его мобильника. Объехали тех, чьи адреса он знал. Чимина нигде не было. Было видно, что ему страшно. Как заклинивший автомат, он без остановки и почти панически бормотал одно и тоже: “Он ушёл”. Все же, несмотря на всю свою злость, усталость, раздражение, представить свою жизнь без него, Юнги уже не мог. Когда знакомых адресов уже не осталось, мы вернулись. Услышав, как он открывает свою дверь, из квартиры напротив выглянула соседка: “Как Чимин? Все хорошо?” Оказывается, его забрала скорая. Но даже в этой ситуации, он думал о нем, и попросила эту старушку сообщить ему, как только он появится, где его искать. Все опять завертелось. Шок сменился отчаяньем, и … лихорадочной радостью. У него в глазах словно поселилось безумие. Он все торопил меня, хотя и больница была рядом, да и без понуканий я ехал, нарушая все правила. В приемном покое на вопрос о том, как его мальчик, медсестра отвела взгляд и попросила подождать доктора. А дальше начался кошмар. Я боялся, что он убьет врача, который уставшим голосом сообщил ему, что его мальчик умер. Было ли врачу все равно? Не знаю… скольким он сообщал такое? Впрочем, мне было не до врача. Мне пришлось схватить моего друга и стиснуть изо всех сил. Он бился у меня в руках, и рычал как смертельно раненый зверь. Врач спокойно вызвал кого-то. Юнги вкололи успокоительное. Вскоре он отключился… Оставить в больнице его не могли. Мне помогли донести его до машины. Представить, что с ним будет, если он очнется один в их квартире, было страшно. И я позвонил его отцу, предупреждая о том, что привезу его к ним домой. Они не спрашивали, но я рассказал им все. Даже то, о чем им, наверное, и не хотелось знать. Не информируя, а обвиняя. Тогда, да и теперь тоже, я считал, что их вины в случившемся не меньше, чем его. Пусть они были против свадьбы. Они хотели преподать урок сыну, но из-за них умер чудесный человек… Наука оказалась слишком жестокой. Его мать разрыдалась, и отец увел её в соседнюю комнату. Когда Юнги пришел в себя, была уже глубокая ночь. Он молчал, просто открыл глаза, и смотрел в потолок. Без единого движения. Было ощущение, что здесь осталась лишь его оболочка. Он не видел и не слышал меня. Не замечал. Его глаза были пусты. Привлечь его внимание к себе я смог, лишь заговорив о том, что его тело в морге. Утром его отец заикнулся было о том, что ему не надо бы сейчас туда ехать, и что похоронами займутся профессионалы, которые уже наняты. А Юнги следует постараться прийти в себя. Понятно, что произошла трагедия, но надо понимать, что жизнь на этом не заканчивается… Но, под пустым взглядом сына, умолк и опустил глаза. Я не узнал Чимина. Эта серая кожа, это потерявшееся под простыней застывшее навсегда тело, запавшие глаза, на худом и каком-то чужом лице… А Юнги смотрел на него, как на божество. Сухие глаза лихорадочно блестели. Он буквально ласкал его, со щемящей нежностью скользя рукой по лицу, шее, пропуская через пальцы потускневшие пряди волос. Мне стало страшно. Он не пророни ни слезинки, но при этом что-то бессвязно шептал. Называл его самым красивым, самым любимым, самым желанным… Работник морга, наблюдавший эту сцену, скривил губы и отвернулся. Из неприветливого помещения подвала больницы мне пришлось уводить его почти силой. Это были шикарные похороны. Его родители настолько откровенно пытались откупиться от угрызений совести, что мне было противно, до тошноты. Все то, что его мать и отец пожалели при жизни, они вложили в уже ненужное действо. Какая теперь ему разница, в обычном гробу он лежит, или нет? Их сыну точно не будет легче оттого, что на его последнее пристанище потрачено больше денег, чем он смог заработать для него, когда он был еще живой. А огромное количество цветов? Они ведь уже не вернут румянец на бледные щеки и не заставят радостно блестеть глаза… Скорее напомнят живому, о том, что при жизни он слишком мало видел их от него. Юнги молча стоял рядом с гробом. Его глаза опять были сухими. Только побелевшие от судорожного усилия пальцы, которыми он держал Чимина за ледяную безжизненную руку… Он запретил прощальные речи. Разрешил только священнику, потому что он верил в Бога. Священник был для него.А все остальное было для других. Он видел всю фальшь происходящего, остро чувствовал её. И, едва в землю опустили красивый богатый гроб, он развернулся и ушел. На пышных поминках его не было. Первое время он часто бывал на кладбище. Слишком часто. Однажды я поехал туда за ним по просьбе его отца. Именно тогда я увидел его слезы. Первый раз в жизни. Он стоял на коленях у могилы. Меня он не увидел, шагов не услышал. Зато я слышал его шепот. “Прости… Никогда, ты слышишь… Никогда я не ненавидел тебя. Я любил и люблю тебя… Я ненавидел только себя. За то, что не дал тебе того, что был должен. За то, что не смог быть сильным. Ты был смыслом моей жизни, родной…” Я ненавидел его. За то, что случилось. За то, что Чимина больше нет. Но, услышав эти слова, я понял, что всегда буду рядом с ним. И не только в память о нём, нет. Потому, что он действительно по-настоящему сильно любил. И пусть его вина несомненна, никто не накажет его сильнее, чем собственная совесть. На кладбище вслед за ним я больше никогда не ездил. Хотя знаю, что Юнги по-прежнему часто бывает там. Даже его родители считают, что он уже в порядке. Просто их мальчик повзрослел. Окружающих не пугает его безучастный взгляд, с которым он взирает на все и всех. Всем кажется, что это такой вызов, игра. Что рано или поздно найдется счастливица или счастливец, которым повезет, и они сумеют разбить окутывающий его ледяной панцирь безразличия. Всем интересно увидеть, каков же будет главный приз выигравшей дистанцию в этой затяжной гонке за его сердцем. Вот только тому, кому он сам его вручил, уже никогда не будет с ним рядом. А остальные ему просто не нужны…