бесконечность, космичность, токсичность. жуть.

ричи пятнадцать, когда ему — вроде как — разбивают сердце. — тозиер, ты еблан, — шипит его ягодная девочка — ханна или алиса, вроде, — вроде, она злится, злобно тушит окурок рискованно близко к шее ричи. ее выжженные блондом косички злобно виляют, когда она поворачивается на пятках, хлещут по лицу, и она уходит, оставляя после себя ягодную пустоту. ричи сначала докуривает, накручивает кудряшку на палец, скатывается по хрустящей льдом после вторничного дождя горке и идет к беверли. у беверли мужские духи и девчачий яблочный шампунь, и она замечательная на редкость. — меня кинули. — о нет или ура? — о. они тогда в первый раз обкуриваются, больше от скуки, чем от разбитого сердца. ричи еще на осколках его спляшет. самбу. в шестнадцать родители разводятся, таскают его по судам, ругаются, выжигают друг другу внутривенную черноту — и ричи обещает себе никогда не жениться. в семнадцать ричи соскабливает рыдающую мать с кафеля ванной, обматывает марлей ее распоротые запястья — и обещает себе никогда не влюбляться. к двадцати у него остается стабильное желание полетать от сирс-тауэр до земли или целовать рельсы в продрогшем метро в час пик, хорошенький понтиак файрберд 1971 года выпуска, заначка сигарет в розовенькой упаковке из-под прокладок, работа на заправке у границы флориды и алабамы и коллекция браслетов из бисера и фигурок из «акиры». — сука, тозиер, у тебя спиздили три кока-колы, мармеладки-кислинки и две пачки лаки страйка, — стэн, кудрявый и жутко сердитый, подпирает кассу рукой. у стэна забавные футболки тай-дай и банданы, он тут вроде заведующего за всем, регулярно подтрахивает ричи мозги и с той же регулярностью выгораживает его перед начальством. ричи поигрывает бровями. — одна пачка за мной. — ты бесстыдник, тозиер. хочешь, чтобы тебя выперли? — не выпрут. думаешь, много кто хочет работать тут на отшибе, пока в городе сезон девчонок и пляжей? миленькие шортики, кстати. стэн обреченно закатывает глаза, одергивает шорты и наступает ричи на сандалию перед тем как выйти. шорты у него выше колен и с креветками. душно до жути. местечко тухленькое, в углу бубнит гимном америки радио, жужжит вентилятор, периодичностью раз в вечность облизывая щиколотки холодом, касса облеплена мухами и наклейками. у ричи, кажется, наклевывалось восхитительное будущее года два назад: колледж в столице, квартирка напополам с однокурсником на стипендию, тосты с авокадо на завтрак, лапша с индейкой и шпинатом на ужин, хорошенькая блондинка, пробежки по утрам. затухающая жизнь. мечта. потом ричи вылетает из школы, бьет окна у соседской машины клюшкой, вытаскивает доллары в автобусах, пьет на крылечке аптеки вскипевшее на солнце пиво, ссорится с родителями, с беверли, с пастором в католической церквушке, с учителями, со всей вселенной — и оказывается на заправке на границе флориды. вселенная обещала ему сдохнуть со скуки. ричи обещает выебать вселенную в рот. он, кажется, застревает где-то в своих шестнадцати, вечный тинейджер, безбашенный и озлобленный на весь мир, отчаянный и безумный. жертва пубертата и обстоятельств. дверь мотается туда-обратно. — о боже, мне срочно нужно выпить. ричи отрывается от залипания на маячащий туда-обратно вентилятор и поднимает голову. парню в проеме лет семнадцать на вид, он — что-то между поебанного жизнью и недоебанного смертью, в жутчайшей рубашке с полоску, с галстуком в клетку, малиновыми шортами и кошмаром на голове. — епте, — выдает ричи, хохотнув. — тебя по земле проволокли, чувак? он вздергивает подбородок и смотрит злобно-запуганно. ричи примиряюще поднимает руки. — газировки, воды? — пива. ричи трескается на ухмылку-улыбку. — не выглядишь старше двадцати, чувак. — не выглядишь, как будто тебе не похуй, — фыркает. — и то верно, — смеется ричи, щелкает дверцей холодильника. парень щелкает пальцами и отскребает горячие центы от карманов. ричи вглядывается в его напряженный лоб, оцарапанную бровь. у него выгоревшие на солнце волосы и треугольник маркером возле ключицы, и выглядит он здесь, как абсурд, вроде побочного эффекта вселенной, миража в пустыне, белой ночи на северном полюсе. — жарковато сегодня, — комментирует ричи, когда умирающее радио перестает перекрывать тишину. парень насмешливо дергает бровью. — просто жуть. молчит. потом вываливает мелочь на кассу и выдает: — моя мать сказала, что обольется бензином и подожжет дом, если я уеду. ричи заторможенно моргает. парень нервно хмыкает. — я уехал. а еще разбил тачку. в мясо, типа. — пиздец, — восхищается ричи. он быстро кивает, оглядывается как-то совсем потерянно. — я буду типа, ну… виновным в ее смерти? — хуйня. если она, конечно, не напишет записку, где обвинит во всем тебя. и не повесит на тебя свои кредиты, — ричи скромно стреляет в него хитрющим взглядом, пожимает плечами, пересчитывая мелочь. парень трогательно улыбается, залипает в узенький экран ящика, ключицу ричи и пазлы с попугаями по очереди. — я эдди, кстати. — ричи, типа. они неловко жмут руки, ричи передает ему пиво, эдди — ощущение жгучей крови под кожей. — закурить? эдди мотает влажными кудряшками. — не. астма. ричи закуривает остаток лаки страйка, дышит дымом и потом, эдди хлюпает пивом. они молчат. отдаленная идиллия. смутный восторг клокочет на донышке легких. — а ты… не отсюда, да? эдди затравленно выдыхает кипяченый воздух. — вообще нет. из дерри. вот так глупо получилось, — он хмыкает и болтает банкой. — я ничего кроме шампанского не пил до сегодня даже. я был вроде… — мамина радость? он давится смешком, пивом и сконцентрированной вокруг химозностью. — точно. а потом я подумал… мне вот мама всегда говорила, что я особенный, не такой, как остальные, там. и поэтому должен быть осторожным во всем, в мире, вроде, чтобы ничего не случилось. я был. правда был. мамина радость, ну. только мне двадцать через полгода. и я пообещал себе, что встречу день рождения не в маминых соплях и рубашечке на этот раз. а у нее — истерика, слезы, все такое. а я все равно уехал. вот. он вздыхает. допивает пиво. — отстой, — замечает ричи. кивает. — а с тачкой все плохо? эдди надламывает брови и хмыкает. — совсем. — отстой, — повторяет. эдди вздыхает резче чем обычно и улыбается в пространственную пустоту. — я не сильно расстроен из-за нее даже. я двадцать лет провел в одном городе, дом-школа-аптека, знаешь. а дерри — живой кошмар. любой пиздец сейчас — лучше любой стабильности. химозность сгущается, эдди улыбается очаровательнейше. — я в незнакомом штате, у меня двести баксов — в кроссовке, моя мать угрожает мне самоубийством — и я не расстроен. он матерится, как в последний раз, смеется в кулак, рывком подлезает к вентилятору, обнимая свои худые оббитые коленки, и подставляет ему лицо. ричи залипает на его колышущиеся ресницы. сконцентрированная химозность заполняет легкие. — у меня есть колечки из пивных крышек, вязаные шапки с ушами и понтиак файрберд, и ты мне нравишься, — на выдохе выпаливает он. эдди осторожно поворачивается. он, кажется, тоже не дышит — и тоже это чувствует, ричи уверен. он подмечает его светлые глаза, сухие губы, что-то волнительное, вроде радиоволн, вокруг, он весь такой расслабленный и спокойный до замирания вселенной и остановки пульса. потом хмыкает. — ты мне предлагаешь что-то типа вечной бесконечности вдвоем? ричи оскорбленно вздергивает брови. — уже отказываешься? — ни чуть. стэн, откисающий в подсобке, удивленным не кажется — только закатывает глаза и приканчивает фруктовый кипяток. ричи ужасается. — у тебя мозги не плывут от такого извращения в жару? эдди хихикает и маячит у него за спиной. — а у тебя крыша не едет кадрить незнакомых мальчиков по заправкам? — отнекивается стэн. ричи фыркает. — будто я часто такое делаю. — ты достаточно часто делаешь мне мозги, чтобы я не удивлялся подобным выходкам, — он откидывается на спинку пляжного раскладного стульчика. эдди хватает шести дней с четвертинкой, чтобы стэн перестал провожать его глазами (ричи понадобилось полтора месяца), полюбить фруктовый чай и вишневую воду, научиться открывать дверь холодильника мизинцем левой ноги, надувать слонят из пузырей, не обижаться на ричи-ебал-вашу-маму-тозиера и вешать табличку «закрыто» и гасить свет в ту же секунду, когда на глаза попадается тонированные низенькие спорткары. — …и я тогда подумал, что когда все хорошо, то пиздец как скучно. скука — хуже смерти. — скука сука. — ты начинаешь вливаться, эдс! — это побочный эффект от твоего жуткого пива. ты вообще в курсе, что оно просроченное? — это добавляет философской нотки к нашим утренним мозготеркам. — боже. — так вот: если будешь сильно стараться, вселенная-сучка только поржет над тобой и поднасрет так, что останется только сторчаться к сорока или повеситься в тридцать пять. — предлагаешь забить хуй? — можно и так, но я просто обижаюсь на несправедливость мира. — у тебя прокисшее пиво и мозг. — ты хуже стэна, эдс, вот это жутко. — сходи нахуй, я добавляю нотку адекватности к твоим утренним мозгоштурмам. — феерично ругаешься. — жутко то, что ты начинаешь добавлять страннейшие эпитеты к своей хуйне. — это и есть философия. облачная муть на небе подсвечивается прозрачным утром. трасса вибрирует, надкусанный полумесяц мигает через раз, ричи курит, эдди обнимает свои геометрические коленки. они спеваются за неполные две недели, даже катаются до джэксонвилла (эдди ужасается от адского мотеля и остается спать в тачке), пару раз напиваются в щепки (злобный стэн наутро собирает их с крыльца и отправляет драить сортир — на эдди срабатывает отлично), ричи рассказывает про грядущий зомби-апокалипсис, нимф, беверли, утопленных котят и бабушек с красными глазами, эдди — про дэрри, мать, немного про бога, про классное армейское оружие и мохнатых собак-оборотней. они оба — подростки с просроченным детством, обиженные на жгучую несправедливость, мир, вселенную-сучку, взрослых, и ричи вслух не говорит: «такое чувство, что мы знакомы вечность,» — но эдди все равно это чувствует и все замечает, бодает его щекой в плечо, когда устает, и иногда улыбается мягче, чем нужно. они красят эдди челку хной, и ричи уверяет: — нам нужны парные татушки. — от тату появляется рак. — краб. и от сигарет. — именно. тебя подкосит через пятнашку, балда. ричи хихикает. — а ты рыжий. давай покрасим тебе лобок. — бип-бип, ричи. за день до июля все объективно начинают сходить с ума от жары, кока-кола — кипеть, комары — дохнуть. в углу задыхается кондиционер. ричи объявляет: — я пиздец хочу на пляж. эдди потягивает мультифрукт из коробочки с фиолетовым бегемотом и хмыкает: — показывать всем свои банановые труселя? стэн отвлекается от отдирания жвачки от носка и тоже хмыкает: — пугать бедных девочек? ричи дуется и показывает два средних пальца для каждого: — соблазнять девочек своими банановыми труселями. эдс, поднимай свою рыжую задницу и не забудь магнитолу, я не хочу слушать твой гундеж всю дорогу. — с каких пор моя задница стала рыжей? — возмущается эдди. — можешь доказать мне обратное на пляже, — ричи подмигивает так, что стэн хватается за сердце, а эдди несдержанно ржет: — никогда больше так не делай, шанс соблазнить девочек банановыми труселями выше, чем этой жу-утью. они открывают все окна в машине нараспашку — ветер злорадно треплет рыжую челку эдди и лезет в глаза, — жуют апельсиновые кислинки из кассы, слушают что-то веселенькое прокисшее с ужасным восточным акцентом по магнитоле. злобная планета крутится в обратную сторону под понтиаком файрбердом и совместным повышенным уровнем кислотности в салоне. — рич, ты серьезно запихал велосипед в тачку? — хохочет эдди, перекрикивая буянящий ветер. его отросшие волосы лезут в глаза и прилипают ко лбу. — ты собираешься на нем гоняться за девчонками по пляжу? ричи показывает ему оранжевый от кислинки язык и виляет резко влево, вылетая колесом на обочину. девочка из магнитолы запинается на припеве, а эдди вытаращивается в окно в ужасе, верещит и хватает его за рукав гавайской рубашки. — идиот, рич, мне и одной проебанной машины хватило! — вопит он. — велик на случай второй, — хохочет ричи, и вокруг все такое воспаленно-кислотное, и жара неосторожно растапливает мозг по углам, и он зачем-то клюет его в щеку сладким конфетным поцелуем, промазывает и попадает в миллиметре от губ. воздух становится гуще в раз двести, эдди смотрит на него вплотную, что становится видно бензиновые разводы вокруг его зрачков и кусочек космического изнутри. потом он фыркает и пихает его радужным носком под ребро: — ты придурок, на дорогу смотри! у тебя жутчайшие рубашки. они доезжают до мелборна, паркуются бесплатно на платной парковке и валяются на остывающем капоте тачки: сочиняют рифмы «бутерборд-ебаный-рот», хрустят леденцами, костяшками и эддиными коленками, делятся фантазиями и совместным восторгом. у эдди пыльные кеды и зеленые шорты, у ричи — очки с пластиковыми усами и пупырчатые сланцы на носки. закат акварелью расплывается по небу. вокруг обгрызанные пальмы, неон, рекламные плакаты, дым, жар и повсеместное сумасбродство и свобода. эдди много молчит и дышит куда-то в подмышку — засыпает или путается в желейных мыслях. ричи вылазит из-под него покурить, когда закат растекается в растрепанные макушки пальм и тухнет. — рич. — а? не спишь? он мотает головой. ричи дает ему распухшую на жаре кока-колу с кокосовой трубочкой, эдди ловит его за запястье. становится горячо и тяжело. они молчат. отчего-то вспоминается беверли, ноябрь и засохший лед под подошвами. — у меня постоянно такое чувство, что все, что сейчас — нереально, — наконец говорит эдди, и у него по-пугающему темные глаза сейчас. восхитительная опасность. где-то за кафешкой бьет турецкая пляжная мелодия. — ты. — я? — нереальный. ричи скошенно улыбается. — настолько замечательный? эдди неожиданно серьезно кивает: — я как будто выиграл тебя в лотерею. все так странно — мне кажется, что я вот-вот проснусь и окажусь дома. его волосы рассыпаются по капоту, и ричи ужасно хочется провести по ним пальцами. но он хмурится и отворачивается. попадает по колечку зажигалки (малиновой, поцапанной и с задорными ромашками) не с первого раза. — сейчас — все реальнее, чем остальные мои двадцать. — расскажи мне про детство, — просит эдди. ричи не видит его лица, но его выражение плотно отпечатывается под веками. — хорошее или правду? они пугающе молчат. турецкая безвкусица заканчивается и начинается что-то муторное и кровожадное-рэперское. ричи вздыхает — и рассказывает. про маму, ягодных девочек, накурки, нормотимики, призрачную кухню-ванную-коридор, бесконечность, космичность, токсичность. про то, как его поймали с папиным ружьем в девять, про пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. бесконечность. эдди небрежно мажет ему по бедру своим носком, и все становится неожиданно просто. как заштрихованный свод неба, как звенящая дорога, как великолепная тишина. они задушенно целуются, будто на границе конца времен, за десяток секунд до взрыва планет, цунами, апокалипсиса, ядерной войны, ночи-дня. эдди неровно выдыхает в дюйме от губ, цепляется своими прямыми пальцами за щеки, достает до подкожной язвы — ужасно хочется плакать и жить. трезвость оглушительная, но перед глазами все равно рябит. эдди стукается затылком о лобовое, путается руками в ягодном пледе и в кудряшках ричи, глазами — где-то в мутнеющем горизонте. — …забить проще, чем рефлексировать, а я не люблю лицом к лицу и все такое. — …жизнь пройдет, а я останусь в дураках и в дурке. звонкий проеб. — …заполненность пугает меньше, чем пустота. нереальность реальнее. они дышат клубничной нереальностью и плетутся на остывший пляж в дурацких очках и безразмерных секонд-хэндных футболках (эдди ужасается: «абсолютно не гигиенично»). солнечный ветер лупит по щиколоткам. море безразлично лижет неровный берег. ричи хватает рваного кусочка обжигающего лета, чтобы влюбиться. у эдди ядерный хаос в глазах и спокойствие на лице, и он — все еще — выглядит слишком хорошо для здешнего безумия. они цепляются за руки. — …любви нет и не было, это все — всплеск эйфории и гормоны. не дай себя обмануть, — говорит мама, разбитая, развороченная изнутри. ричи слышит, не слушает и влюбляется отчаянно. сердце тревожится — тун-дун, бам-бум — успокаивается на седьмом ударе со второй сотни. эдди цепляет его уставшую ладонь пальцами и ловит взгляд взглядом. выглядит по-инопланетному, но удивительно знакомым среди осколков звезд, бесконечного шума волн о материк. — ты прав. — м? — про вселенную и несправедливость. никому нет дела до того, что потратим жизнь на хуйню, вроде заправки, пляжей и раздолбайства, — он ломано улыбается. ричи хочется обнять его так, чтобы хрустнули кости. они прокалывают уши: ричи — левое, эдди — правое. красят ногти: правую — оранжевым, левую — фиолетовым, пачкают футболки гуашью, матерятся на детской площадке, растворяются в раскаленном песке на пляже в полдень, и, в целом, любят. мироустройство и апокалипсис ютятся под ребрами — между сердцем и легкими, — крошечная вселенная сжатая до замызганного салона хорошенького понтиака файрберд 1972 года выпуска светится персональным яблочным солнцем. ослепительное желание жить, приближающийся конец тысячелетия и — возможно — света.