Don't leave

— Амина-а-а! Амина, стой!       Твоё горячее имя слетело с моих уст быстрым соколом, отозывалось где-то в самых внутренностях, томно дышало в шею и било меня увесистыми молотками по голове так, что голову затуманивало, перед глазами мелькали звёздочки. Так я срывал себе голос, чтобы ты наконец услышала меня и обернулась, а не неслась куда-то вперёд сломя голову вдоль поля, не обращая ни на кого на свете внимания. Чем ты только тогда думала?       Мой протяжный жалобный крик тебе утонул где-то на полпути уже рядом со мной, моментально растворился в тяжёлом воздухе, рассеялся, оставляя лишь отголоски, а я с досадой махнул рукой и стрелой устремился вперёд. По ногам тогда били раскалённые искры, до самых колен добирались эти тонкие полосящие язычки, но я только жмурился и чувствовал, как ветер грубо расчесывал мои волосы.       Я ещё мог разглядеть твою широкую лучистую улыбку, такую озорную и весёлую, когда ты в быстром беге оглянулась на меня и хитро склонила голову, как бы насмехаясь и заставляя, прямо-таки заставляя тебя догнать и резко и победно схватиться руками за твои хрупкие плечи, заорать! Подначивала меня сама! А ещё… ещё я отлично видел две твои чёрные неугомонные косички, лёгкими ленточками прыгавшие по спине.       Дотронулись до меня и обожгли ледяными ладонями, зацарапали по душе чувства совести, ведь машина моего отца устало ждала нас на настоящей жаре у длинной трассы. Поблизости не было ни одной даже самой скромной деревеньки. Одиноки мы там были, и папа, который был бы зол на меня за такие проказы, молчал и смотрел нам вслед. Хмурясь, сжимал руль. Я знал, что у него заканчивался бензин, мы должны были спешить. Нам ведь ещё столько ехать вперёд, столько всего предстоит пройти, под нами должны пролететь сотни километров, куда ты ломишься, Амина?!       Впереди словно пролёг туман, глаза слезились и пылали жаром, а я чувствовал, как покалывает мою бледную кожу на плечах белоснежное солнце, совсем не щедящее глаз. Там не было ни одного деревца, под которым я мог бы спрятаться, меня окружала только могучая, но спокойная, спящая степь, усыпанная блестящей травой.       Однако я всё ещё бежал за тобой, чувствуя, как из-под ног уходит земля, словно она становилась скользкой, каждый шаг был всё слабее и воздушнее, как будто предо мной расстелалось ватное облако…       Видел твоё яркое платье, красочными широкими волнами раплёскивающееся, переливающееся в щекочущих лучах солнца. Я помню, что там были мягкие размазанные узоры, словно рисованные растаявшим кусочком жирного масла, огромные виноградные грузди, сияющие листики, украшенные тёмными крапинками, помню играющие зелёными оттенками сочные яблоки, помню что-то ярко-красное, фиолетовое, голубое…       Ветер сминает и подминает траву под себя, накрывая её, кружась волчком, она нескончаемым ковром стелется по тёмной земле, что на какие-то мгновения поле рядом покрывалось золотыми, изумрудными дрожащими песчинками. А я лишь чувствовал, как сильнее наливается моя безропотная душа в груди. — Ты совсем дура? — я зацепился за какую-то откуда ни возьмись прогнувшуюся под ногами кочку, чуть не свалился в траву со всего маху, но вовремя удержался. И эта мимолетная слабость почему-то заставила моё обеспокоенное сердце остыть. Я несмело заулыбался и теперь, когда в голове зароились, зажужжали мысли, совсем не смог скрыть ласковых трепещущих чувств, не стал лукавить.       Я услышал, как ты истошно завопила где-то впереди, а потом приметил твоё мелькающее платишко, что барахталось в густой траве. Ты почти рыдала от удовольствия, хватаясь за эти зреющие травинки, жадно вырывала их целыми клочьями, подносила к лицу и вдыхала, глубоко вдыхала этот неповторимый божественный запах, стучала кулаками, трясла головой.       Мне казалось тогда, что лучшей поры я больше никогда не повстречаю в своей жизни. — Ты… Ты только посмотри на это всё! — ты развернулась ко мне лицом. Тогда, Амина, я подметил, какое оно у тебя было счастливое. Тёмные глаза сощурились, внимательно рассматривая мой надвигающийся силуэт, ты мягко положила голову на одно плечо, блестящие косы больше не танцевали, а длинными густо заплетёнными верёвочками лежали на рвано вздымающейся груди. Румяные губы твои чуть дрожали, предвещая, видимо, звонкий смех, похожий на колокольчик, который я любил слушать больше всего на свете. Он у тебя особенный, не как у остальных девчонок.       Я присел на колени, а ты пододвинулась ближе, всё улыбаясь, приглашая меня устроиться рядышком. Я слушал тогда только своё пламенное сердце, чувствовал его бешеный стук где-то между рёбрами, оно словно задорно подпрыгивало и тревожило, тревожило… Так хотел погладить онемевшей ладонью твои шелковистые волосы, пройтись по ним руками и вдохнуть твой чудный запах, чуть кисленький, но такой родной, что прокрался и ужился в моём разуме с твоим образом. Ты пахла полевыми цветами.       И вправду. Отрицать бессмысленно, природа у нас изумительна.       Рука моя змеёй осторожно прошлась за твоей спиной, и я в тот же миг сжал твоё тельце у себя в объятиях, больше ни о чём не думая, чувствуя твоё успокоившееся дыхание у себя на шее и сходя с ума, медленно сходя с ума…       Мы сидели вдоль этого поля, пока я с любопытством не потянулся и не прополз осторожно чуть дальше, зарываясь в грядки. Под молодыми побегами я ещё видел вспаханную когда-то весной землю, заприметил каких-то маленьких торопившихся жучков. Вдохнул всей грудью, что думал, лёгкие порву, и почувствовал незабываемый аромат, который нужно прочувствовать каждому.       Горячие колосья обожгли мою ладонь, и я осторожно, с нежностью раскрыл один из них, из миллионов здесь, провёл пальцами по созревающим шершавым пшеничным семенам, а тот дёрнулся на ветру, внезапно убежал из моих рук. Я решил оглянуться вокруг и лишь изумился тому, какое безграничное, широкое поле повстречалось с нами, с тобой и со мной.       Высокие сильные горы, слившиеся с небом, плыли на горизонте, врезаясь в голубое небо. Где-то плыли одинокие облака, похожие на сладкую вату, намотанную на небосклон. Я увидел вдалеке какие-то деревья, они были, правда, далеко-далеко и отражались только еле приметными точками. Воздух пропитался этими ароматами, мотался туда-сюда, и я уже не разбирал, что именно чувствовал – запахи и́риса или шалфея, видел шатающийся ковыль, словно покрытый на макушке тонким слоем инея, и вдруг подумал, пахнет ли он чем-то интересным? Лишь шелест этой самой травы отвлекал меня от мыслей.       Где-то неподалёку стрекотали сверчки, заглядывая душу. Кто-то жужжал над ухом, а я не обращал внимания. Но я чувствовал живую природу.       Плакать хотелось, пропасть, не запомнив слов, не запомнив всего того, что сейчас творилось со мной, позабыв проблемы и неурядицы. Я упал на траву, разводя руки в стороны, прикрыл глаза и представил, что мы с тобой одни. Что здесь только ты, задумчивая, умиротворённая, болтаешь ногами рядом со мной, и… я. Любил тебя до слёз. Искренне любил своим сердцем, в котором находилось место всем на свете. Лежал здесь, посреди безграничной степи, похожей на море, и ничто меня больше не заботило кроме твоих горячих сладких губ. Мне казалось, что всё хорошо.       И я почти себе поверил.       Я провёл рукой по своей макушке, зацепился за какие-то стебельки и приподнялся на локтях, не сдерживая интереса: душистые полевые ромашки вились у моей головы, словно улыбались мне застенчиво, и я не стал перечить себе вновь: схватил один цветочек за белоснежные лепестки, почувствовал в ладони липкую, рассыпчатую пыльцу, но она была настолько мягкой… — Ты такой красный, Кость… Пекло такое! Мне тоже очень жарко, — ты хотела сказать мне что-то ещё, но заместо этого заботливо погладила моё лицо скользкими пальчиками, посмотрела в самые глаза и всё молчала, а я видел перед собой только то, как дрожали твои реснички. Меня не было там, в этом поле, я улетел куда-то в невесомость, ничего больше не ощущал и многого не понимал, потерялся во времени, забывался, и только сладкий запах и колотящий спину ветер выводил меня из этого транса.       Ты резко вскочила на ноги и неряшливо отряхнулась от прилипших сухих травинок и букашек. — Пошли отсюда, — произнесла ты бархатным голоском, льющимся песней, улыбнулась уголками губ, подёргивая меня легонько за косматую чёлку. — Пойдём, побежали! А то… Правда, нас наругают…       Мне было лень. Лень так, что я вообще не потрудился встать, только нахмурился, ухмыльнувшись. Я оказался смелее тебя, схватил за талию и повалил к себе, вновь утопая в траве. Ты ойкнула и наконец засмеялась. Лучисто и весело. Как колокольчик. Так умеешь только ты. — Не уходи, Амина, пожалуйста. Не уходи, — прошептал я тихонько тебе в самое ухо.