Я буду ждать

      Прохладный женский голос пятый раз отозвал Лину к голосовой почте, когда она поняла, что Грейс не возьмёт трубку. Слух прорезал короткий писк, обозначающий начало записи. Из динамика лилась пустота: на эту пустоту Лина должна надиктовать своё сообщение.       Должна ли?       Шумный вокзал окутывал их с Джаспером со всех сторон: запахами, голосами, дуновением толпы и раздражённой толкотнёй. Люди продолжали выходить из двух недавно прибывших поездов. Скользящие чемоданы на маленьких колёсиках. Спортивные сумки, пакеты и рюкзаки. Кто-то чертыхнулся, споткнувшись об их ноги. Они с Джаспером так и сидели прямо на бетонном полу, прислонившись к стене: библиотекарь-рок-звезда и она, уже-не-юристка, ищейка, которая оставит собаку без кости и которая смогла найти этого невероятного молодого человека из сотни тысяч, но не может найти и пары слов, чтобы попросить свою маму перезвонить ей.       Свою маму, которая не сказала ей ни слова за последние двадцать лет.       От бетонного пола стало уже ощутимо холодно, рука с телефоном стала затекать в локте, а барабанные перепонки сейчас просто лопнут от тишины. Надо же, она боялась, шум толпы заглушит голос Грейс, ей придётся до предела жать на кнопку увеличения громкости, бегать по вокзалу, ища спокойное место, вслушиваться в тихий низкий смех. Лина хранила память о мамином голосе, а сейчас, кажется… Втайне радовалась, что не услышит его. Или думала, что хочет радоваться, чтобы спрятаться от десятибалловой волны разочарования и опустошения.       А вдруг она запомнила не мамин голос? Вдруг это был голос не Грейс, а кого-то из бесчисленных старшеклассниц, подрабатывающих нянями? Или кого-то из подруг Оскара, которые заходили справиться о делах галереи и задерживались на несколько минут, чтобы поворковать с бедняжкой, оставшейся без матери?       Лина отвела телефон от уха, наощупь нажала на сброс, мельком увидев, что успела записать четырнадцать секунд вокзального шума и собственной тишины. Поймёт ли Грейс, что это была она? Лина положила ладонь с телефоном себе на бедро. Это делала не её рука — чувствительность почти пропала, только сейчас восстанавливающийся кровоток заколол кожу.       Джаспер так и держал листочек с номером телефона. Лина запоздало прониклась к нему глубочайшей благодарностью. Не будь здесь его, она бы, пожалуй, продолжила слепо набирать и набирать номер заново, но его присутствие говорило: «хватит». Сам Джаспер не сказал ей ни слова; ему, безусловно, была интересна та история, которая случилась с этой странной юристкой, преследовавшей его последние несколько дней, но он решил воздержаться от вопросов.       Джаспер, который ради неё надел костюм, выдававший его усилия и смущающий её до безумия. Джаспер, который перешагнул через себя и согласился участвовать в глубоко личном судебном деле — и пережил жуткий позор из-за неё. И всё равно он был здесь. Сидел рядом с ней на полу на вокзале, задумчиво смотрел вдаль. Его тёплое плечо было рядом. Он ждал.       От одной мысли, что он был кровью от крови Джозерфины… у неё кружилась голова.       — Прости, — наконец прошептала она хрипло. С дальней платформы раздался протяжный гудок поезда.       — За что? — спросил он, чуть повернув лицо вбок. У него красивый профиль. Его мать, должно быть, тоже очень красивая женщина. Джаспер говорил, что торопится к матери… До того, как сел вместе с Линой на этом вокзале.       Лина ответила не сразу. Она вдруг прищурилась и увидела, как в воздухе проступили незаметные, тоньше волоса, ниточки. Они протянулись под сводчатым потолком, под высокими витражными окнами с яркими стёклами, между столбов, информационных табло и навигационных знаков. Одна ниточка — один разговор. Одна улыбка. Один кивок. Одна чашка кофе. Одно приглашение на концерт. Одна проведённая вместе ночь, одно испорченное утро, один одолженный пиджак. Одно извинение…       — Она не ответит, — пробормотала Лина. Она произнесла это и почувствовала, как на её плечи навалилась невыносимая тяжесть. Трое суток почти без сна, изнурительные работы над одним делом за другим, которые совсем себя не окупили, увольнение с работы… А ей не дышится от пяти гудков и четырнадцати секунд записи голосовой почты.       — Перезвонит позже, — ответил Джаспер после недолгой паузы. — Это ведь она передала тебе? — он вернул ей листочек с номером, зажав его двумя пальцами.       — Наверное, она передумала и уже не хочет говорить.       «Так же, как когда-то передумала быть моей матерью».       — Или просто занята. Каролина…       Странно ли, но даже в такой момент она чувствовала, как от звука её имени по венам растекается карамель. Джаспер осторожно положил на её бедро руку ладонью вверх и Лина с внезапной охотой сжала её.       — У тебя холодные пальцы, — тихо заметил он.       Лина одной рукой резво убрала телефон в сумку, но не стала закрывать её. Одной рукой наспех зачесала растрепавшиеся волосы за уши, нацепила дежурную улыбку, придала голосу жизнеутверждающий звон:       — Знаю. Это о’кей. Ничего страшного.       Джаспер едва-едва отклонил голову назад и вбок, вглядываясь в её глаза. Он тоже улыбался, но в нём не было ни капли лжи или притворства. Калеб писал, что когда Джозерфина улыбалась, на её лице будто сияло солнце… Джаспер Баттл тоже так умел.       — Ты будешь ждать её звонка? — просто спросил он.       — Нет! — воскликнула Лина, а потом мысленно хлопнула себе ладонью по губам. Как она может? Как она смеет?! Если «нет» — для чего была головокружительная выставка Оскара, для чего была рецензия Портера, для чего были её собственные тысячи, десятки тысяч вопросов и дни, посвящённые бесплодным поискам?.. У неё пересохло в горле. — Да. Да, конечно, как иначе… Я лишь не хочу, чтобы мне было больно. Я больше не скучаю по ней. Я в ней не нуждаюсь.       — Не нуждаешься в матери? — Джаспер приподнял бровь, изогнув её дугой. Ещё три дня назад она очарованно наблюдала за этим коротким движением…       Он ничего не знает.       — Она солгала мне. Она заставила моего отца погрузиться в такую ужасную ложь… — выпустив эти слова наружу, Лина почувствовала сильный укол вины. Оскар — вот кому стоило звонить, вот с кем стоило разговаривать. — Я в ней больше не нуждаюсь, — повторила она сипло. — Мы два взрослых, независимых человека… Конечно, было время, когда я хотела узнать её, но это время прошло. Она упустила свой шанс. Она потеряла двадцать лет, не я.       Джаспер продолжал смотреть на неё — лукаво, терпеливо и немного недоверчиво, с приподнятыми уголками губ. Его глаза были медовыми, тонкий солнечный луч преломлялся в них, озаряя золотом.       — Я буду ждать её звонка. Я буду, Джаспер, — сдалась она. Трепет, который наполнял её с самого момента, когда она объявила Дэну, что уходит, растворился. Лина отвернулась. Теперь она точно была пустой.       Что в ней осталось после того, как она позволила своему отцу молча уйти из дома, не услышав, что принимает его извинения? Что в ней осталось после того, как она рассчиталась с бухгалтерией, забрала свои бумаги и избавилась от искусственного офисного воздуха? Что в ней осталось, когда она отдала все копии документов о Джозерфине, когда она позволила Портеру Скейлзу завершить её дело, написать книгу, с которой она бы справилась лучше?..       Что в ней осталось, кроме честного признания собственной уязвимости и беспомощности?       Её сердце билось сильнее прежнего. Лина обнаружила, что впервые за долгое время никуда не бежит. Отец, посмеиваясь, как-то сравнил её с велосипедом: упадёт, если остановится.       — Каролина, — снова сказал Джаспер.       Она молча повернула к нему лицо и тут же тёплые и сухие пальцы бережно прикоснулись к её щеке, потом опустились на шею, обдав кожу мурашками. Лина смотрела, как тепло раскрываются в улыбке его губы, какой трепет исходит от бесцветных ресниц, и вдруг коротко поцеловала его. Она не знала, чем теперь заняться, не знала, куда идти, но в этом она была точно уверена. Его лицо казалось гладким издали, но всё же её щёку кольнула едва заметная щетина. Джаспер сжал её пальцы чуть нежнее и прильнул к ней. Джаспер, который закрывал глаза, играя перед двумя сотнями людей, потому что не они ему важны, а музыка. Печально-саркастичный Джаспер с квадратными плечами, сильными руками и лёгкостью, с которой он соглашался ждать.       Больше не было пустоты. Там, где Лина ясно чувствовала зияющую дыру, появился золотистый луч тёплого света…       Он мягко отстранился первым: неожиданно прикоснулся губами к её носу, вызвал у неё смущённую усмешку, которую тут же поймал губами, а потом чуть отодвинулся посмотрел ей в глаза.       — Я должен ехать к матери, — прошептал он. — У меня куплены билеты и она меня ждёт, но…       — Хорошо, — с неожиданной покорностью отозвалась Лина, хотя ей хотелось вцепиться в этого библиотекаря-рок-музыканта-спасительного-источника-света. Он мог бы пойти с ней в её любимое кафе. Мог бы поехать к ним с Оскаром домой. Мог бы держать её за руку, сидя на её кровати и слушая её запутанные и смешные истории из детства. Мог бы быть рядом в тот момент, когда (и если) Грейс решит перезвонить.       — Но я бы хотел остаться с тобой, — продолжил Джаспер. И эти тихие уверенные слова заставили её вдохнуть по-новому. — И я вернусь.       Надежда. Вот что у неё осталось.       — Я буду ждать.