Hvide Sande

Я вижу, как волны смывают следы на песке, Я слышу, как ветер поет свою странную песню, Я слышу, как струны деревьев играют ее, Музыку волн, музыку ветра.

– Хей! А ну стой! Солнце отражалось в сине-зелёных волнах Северного моря, отбрасывая на воду широкую слабо колеблющуюся дорожку, простирающуюся до самого горизонта, где в предвечерней дымке небо и море сливались воедино. – Стой, идиот! Датчанин бежал со всех ног, то и дело оглядываясь, разворачивая корпус в пол-оборота и чуть притормаживая. На его губах играла самодовольная ухмылочка, глаза задорно блестели. Правая половина его лица озарялась красно-оранжевыми лучами горящего на западе солнца. Золотистые волосы сильно растрепались под порывами ветра с Атлантики, придавая молодому человеку забавный, взъерошенный, естественный вид. Его ступни шлёпали прямиком по кромке прибоя, где прохладная вода неровной линией соприкасалась с песком вдоль западного побережья Ютландии. Брызги летели во все стороны, сверкая на солнце и оставляя влажные пятна на подкатанных бриджах бегущего. – А ты попробуй забери! – громко крикнул Дания, но часть его голоса унёс порыв ветра, попутно затрепав свободной льняной рубахой. Это было начало июня, как всегда в Скандинавии очень мягкого, но ближе к вечеру морская вода становилась немного прохладной. От прибоя тянулась песчаная полоса шириной в несколько метров, которую затапливало во время прилива, а за ней возвышался крутой береговой утёс пяти-шести метров в высоту, ловящий прощальные лучи солнца. В твёрдом песчаннике предприимчивые птички, по размерам и формам издали напоминающие ласточек, проделали свои гнёзда, и весь склон был изрыт маленькими тёмными норками. Птички с криком носились туда-обратно, то с разгону влетая в гнёзда, то выпархивая оттуда небольшими стайками. Норвежец шумно вздохнул от досады и попытался поправить волосы, которые, ничем не сдерживаемые, неприятно лезли в глаза. Поджав губы, он ускорил шаг, время от времени переходя на бег и испепеляющим взглядом буравя спину датчанина. Вверху утёса, где из белого песка росли пучки высокой тёмно-зелёной травы, сидели чайки и, казалось, любовались закатом. Маленькие и изящные, толпились они у самого края обрыва, и ветер ерошил их белое оперение. Норвегия неумолимо настигал беглеца, в то время как последний замедлил шаг и, идя задом наперёд, в дразнящем жесте крутил на вытянутой руке заколкой в виде крестика. Глаза Дании насмешливо блестели, губы то и дело расползались в улыбке. Но вот под тяжким взглядом своего друга датчанин оступился и повалился на спину, прямиком на мелкий белёсый песок, громко вскрикнув, и тут же разразился смехом. Норвежец безапелляционно уселся прямиком на живот датчанина, угрожающей нависнув над ним. Ветер усилился, разметал песок, гнал по побережью одинокое перекати-поле. Где-то вдалеке прибой разбивался о борта старой рыбацкой лодки, привязанной ко вбитому в землю столбику. Осколки ракушек искрились меж камней. Сейчас хотелось руками бросать воду вверх, взметая сверкающие брызги навстречу солнцу. - Хей, Норка, может… может, поговорим? – Дания давился смехом, из последних сил стараясь не дать цепким пальцам норвежца овладеть заколкой. Но переговоры не состоялись, и Норвегия вернул себе своё законное сокровище. Сейчас его лицо на фоне нежно-розовой акварели неба было строгим и прекрасным, одни лишь глаза улыбались; над его головой с криком парила белоснежная чайка.

Здесь трудно сказать, что такое асфальт. Здесь трудно сказать, что такое машина. Здесь нужно руками кидать воду вверх. Музыка волн, музыка ветра.

Это было место одиночества и гармонии вдали от гремящей цивилизации. Трава, разбавленная песком и ободранным кустарником, покрывала весь западный утёс. Вдали шумело одинокое покосившееся дерево, играя своими лиственными струнами музыку ветра. Норвегия сидел на земле почти у самого края обрыва, кутаясь в шерстяной клетчатый плед. На юноше была старая мешковатая куртка, коричневая, затёртая, латанная-перелатанная, с темно-зелёной подкладкой, такая тёплая, такая уютная! Казалось, будто норвежец спит – веки его были припущены, дыхание звучало ровно и умиротворённо, на губах играла едва намеченная улыбка. Повсюду были раскиданы какие-то сумки и покрывала, в траве валялось несколько повидавших виды удочек, к одному из рюкзаков была прислонена акустическая гитара. Солнце только-только скрылось за горизонтом, но закат не спешил догорать, создавая из высоких сиреневых облаков причудливые ансамбли. Дания сидел на корточках, держа в руках картонный коробок со спичкам. Но стоило только молодому человеку выудить новую крупную спичку и пару раз чиркнуть ею, как тут же порыв шаловливого ветра задувал слабый огонёк. Прикрывая маленькое трепещущее пламя ладонью, датчанин наконец сумел разжечь небольшой костер из сухих веточек и травы, который стремительно разгорался. Не прошло и пяти минут, как в котелке над импровизированным костром закипала вода. Дания поправил шерстяной реглан – всё же он не так давно искупался в Северном море и сейчас прохладный ветер заставлял его чувствовать мороз, пробегающий по всему телу. Вода закипела и вскоре была разлита по металлическим кружкам; в них заваривался чай. Тут, среди одинокого пейзажа Hvide Sande, царило доверие и тихая, негласная любовь. Датчанин, держа в руке дымящуюся кружку душистого чая, сел возле Норвегии и чувственно прижался губами к его виску.

Кто из вас вспомнит о тех, кто сбился с дороги? Кто из вас вспомнит о тех, кто смеялся и пел? Кто из вас вспомнит, чувствуя холод приклада, Музыку волн, музыку ветра?