Чужак

      Я увидел его сразу.       Увидел и уже не мог оторвать глаз. Он стоял возле трона владыки, чужой и чуждый, и крылья, хрустальные до незаметности, блестящие на солнце крылья покачивались за его спиной, будто две пластинки льда.       Эти крылья — единственное, что роднило его с другими. Темный, бурый, будто оплывший от нестерпимого жара комок земли, он отливал стеклянистым блеском жучиных спинок, казался громоздким на фоне тонких хрупких фигур, мерцающих всеми оттенками льда и тумана. Нежная зелень и робкие желтые пятнышки первоцветов — вот и все украшения в честь пришедшей весны, они не могли разбить стылую зимость поданных владыки.       Он разбивал ее одним своим присутствием.       Новая игрушка владыки была восхитительна, и я невольно облизнулся, рассматривая его. За что и поплатился, не успев сделать и вдоха. Прозрачный взгляд владыки обратился на меня. Едва заметный наклон головы стал приказом, которого я не мог ослушаться, выскальзывая из хоровода бледных теней, напряженно замершего, стоило мне сделать первый шаг.       Подтаявший, ноздреватый снег влажно поддавался под ногами, кололся прошлогодней травой. Я подошел к трону владыки, сплетенному из едва набухшей почками лозы и пушистой вербы, припал на колено, готовый к наказанию.       Ледяная рука опустилась на мою голову, лениво растрепала коротко обрубленные по весне волосы.       — Развлеки меня.       Я ожидал худшего, чем простой и понятный приказ. Или же и не было раздражения в прозрачном взгляде? Причудилось, потому что закутался в рыжие лисьи меха, такие неприлично-яркие сейчас, сегодня. Они мягкой волной соскользнули на снег возле ног владыки, оставляя меня нагим и готовым к бою.       Владыка любил лишь одно развлечение: яростные, полные огня стычки, так будоражащие стылую кровь. Зимой снег щедро окрашивался алым, порой принимая остывающее тело, но... Весна, весна, от которой в груди и без того жарко, а взгляды полны другого интереса, и потому узкие ступни зарылись в лисий мех, и владыка блаженно зажмурился.       Вокруг стояли, ждали. Я вышел в центр поляны, гадая, кто же будет моим противником. За долгие века под рукой владыки я узнал их всех, разгадал чужие уловки, невольно поделившись своими. И единственный, кто мог удивить владыку...       — Давай. Покажи себя.       Я облизнулся, уже не таясь, с жадностью глядя на чужака, который выходил на поляну впервые. Его шаги, тяжелые, уверенные, казалось, расплескивали снег будто воду, оставляя пятна влажной темной земли. Ниже меня, шире в плечах, он замер, отдавая право первого удара, и только алые глаза внимательно следили за мною из глубоких глазниц.       Стеклянистая маска, а не лицо, нерушимая броня с узенькими ниточками стыков, которые так хотелось отследить кончиками когтей. Я не стал отказывать себе в этом удовольствии, хлестнув наотмашь по глазам, и поморщился от пронзительного скрипа.       А потом он сорвался с места.       Однажды я сорвался с подмытого рекой глинистого склона. Катился, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, и это было главной моей ошибкой: целые пласты стронулись с места, когда дернул за показавшийся таким надежным корень. Мгновение — и надо мной светлое небо, мгновение — и земля нависает, готовясь погрести под собой, забивается в глаза, в распахнутый в злом крике рот, увлекает вниз, давит, давит непомерной тяжестью.       Не помню, как вынырнул тогда, как выжил, но эти мгновения, когда небо сменялось землей, отпечатались под моими веками на всю оставшуюся жизнь. И сейчас невольно всплыли перед глазами, когда чужак обрушился на меня, словно тот склон.       Я привык плясать, привык к уловкам и уверткам, к обманчивым выпадам, когда то ли срезанная прядь взлетит невесомым пухом, то ли когти скребанут по костям, по твоему нутру, пытаясь добраться до сердца.       Он не обманывал. Он пер напролом, безудержно и неумолимо, зная свою силу. Когти беспомощно скребли по его бокам, я метался из стороны в сторону, уходя от широких размашистых ударов, искал малейшую щель, зазор, который позволил бы содрать броню, добраться до таящейся под ней плоти, наверняка такой же податливой, как и у всех. Привыкшей к нерушимой защите. Нежной.       Наверное, я бы смог. Цеплялся же кончиками когтей за стыки, но все никак не получалось впиться достаточно, чтобы дернуть, каждый раз он грузно проворачивался, хлестал по рукам такими же жесткими, как он сам, крыльями.       Меня предал снег.       Взрытый тяжестью чужака, снег щерился темными прогалинами, коварно подворачивавшимися под ноги в очередном рывке. Сырая земля налипала на пятки, и подвела меня, осклизло-издевательски чавкнув и швырнув точно на сжатый кулак.       Светлое небо. Темная земля, метнувшаяся на встречу. И — чернота.              Когда я очнулся, он уже успел отойти к трону, застыть рядом с ним недвижимой глыбой. Скрещенные на груди руки, опущенные крылья. И только скользнувший по мне взгляд алых глаз выдавал хоть что-то.       Завозившись, я медленно поднялся, уже зная приговор. Чужак оказался сильнее. Чужак оказался лучше. Чужак займет мое место — и владыка небрежным пинком кинул мне меха, которые я подхватил, пряча в пушистой рыжине злобный оскал. Облачиться было делом недолгим, поклониться — и раствориться в толпе, снова прихлынувшей к трону.       Я не собирался оставаться там. Не теперь, не сейчас, когда впал в немилость владыки. Челюсть, по которой пришелся удар, немилосердно ныла, кажется, не выдержала кость. Но это не мешало злому оскалу кривить губы снова и снова, а пальцам перебирать местами намокший, свалявшийся мех.       Украшавшие его льдинки растеклись водой, смешались с землей, неприятно приставая к коже.       Ничего. Будет зима и будет новый лед, такой же прозрачный и холодный, как всегда, безжалостный в своей красоте.       Я умею ждать.       

***

      Весна сменилась летом, лето — осенью. Затаившись в глубине своих лесов, я следил за тем, как разворачиваются и зеленеют листья, как подергиваются золотом и киноварью, чтобы обсыпаться сухим шелестящим дождем. Я бродил по ним, давил хрустко и неторопливо. Ждал.       Гнев владыки не вечен, и я ждал либо посланца, который позовет меня к трону, либо случая доказать свою полезность, как доказывал ее не раз в ушедшие века. И я дождался.       Голые ветви деревьев скребли низкие сизые тучи, когда я явился пред его очи, преклонил колено, зная: владыка спор на злость, но всегда дает сказать слово, даже если со следующим вздохом губы говорившего распахнутся, исторгая последний крик. Мне подобное не грозило, ни раньше, ни сейчас, когда тонкие ноздри владыки раздувались в предвкушении.       Потому что тучи нависли над землей, отираясь боками друг о друга, и проскальзывали там, в сизой вышине, ослепительные молнии. Раскаты грома били по ушам, но ни единой капли еще не упало на настороженно притихшие деревья. Они сорвутся с небес в тот момент, когда владыка вскочит на коня и белоснежные гончие ринутся вперед, подгоняемые длинным протяжным кличем. Дождь облегченно хлынет на землю, когда владыка объявит охоту, не раньше. Но владыка медлил.       Потому что для охоты нужна добыча.       И я первый принес весть о ней.       Я еще не успел договорить, когда ледяная рука опустилась на склоненную голову. Когти чуть царапнули кожу, когда владыка пропустил отросшие с весны пряди между пальцев. Краткая ласка и краткая боль, когда он потянул, вынуждая меня подняться.       Все было ясно без слов. Кто-то подвел мне коня, и я взлетел в седло, скалясь в предвкушении, чтобы замереть, широко распахнув глаза.       Увидев его.       Он все так же оставался чужаком, неопрятным бурым пятном даже сейчас, когда все вокруг окрасилось в темные цвета, почти утратив осеннюю яркость. Чернота голых ветвей ждала зимы, ждала бледных объятий снега, но он отрицал это ожидание, неизменный во всем.       Белые кони и белые лица, белая шерсть тонколапых поджарых псов. Даже рыжина моих пообтрепавшихся за лето мехов не была столь разительно иной: она откликалась на шепот умершей листвы, она ждала быть изодранной в дикой скачке ветром и бурей. Я почти воочию видел, как капли дождя будут скатываться по его гладкой броне, не оставляя ни следа, лишь делая ее влажно-блестящей, как драгоценные окатыши в ручье.       За что владыка сделал его своей игрушкой? Неужели он не видит?..       Клич вымел из головы все мысли, продрал до нутра, заставляя меня вскинуться, завыть в ответ, вплетая голос в общий хор. Конь всхрапнул, я ударил пятками по вздымающимся бокам, захохотав от восторга. Грянул гром. Дикая охота началась.       Редкие еще капли дождя летели мне в лицо, мочили волосы, превращая их в струящиеся за спиной ленты. Я, я мчался впереди всех, я вел охоту! Я сегодня проводник владыки, я, и плевать, что режут воздух хрустальные крылья, неведомо как неся грузное тело по другую его руку. Чужак даже здесь презрел древний обычай, и я буду не я, если он не поплатится за это совсем скоро!       Но пока — добыча. Она еще далеко, слишком далеко, чтобы влажный ветер донес сладкий запах страха, но вой гончих, умчавшихся вперед, наверняка достиг его слуха. Человека, так неосмотрительно заблудившегося этой ночью в лесу. Человека, что уже понял свою участь и честь. Оставался ровно один вопрос.       Примет ли он ее с достоинством?       Впрочем, какая разница. Люди слишком слабы и глупы, чтобы понимать красоту охоты владыки, но их страх самый сладкий из всех, какие я знаю. И длиннолапые псы будут наскакивать со злым лаем, не смея коснуться кричащего от ужаса человека и краем клыка, загоняя его сквозь густые кусты, из которых он, исцарапанный и задыхающийся, вывалится под копыта коня владыки.       Владыка одарит человека долгим взглядом. Улыбнется ласково и скажет одно единственное слово:       — Беги.       И человек побежит в отчаянно-напрасной попытке спасти свою жизнь.              Все было именно так, как и мнилось. Человек бежал, загнанно хрипя, в его теле откуда-то брались силы переставлять ноги, нестись вперед, не разбирая дороги, шарахаясь от выметывающихся навстречу стволов. Гончие заливались лаем, отгоняя подальше от заросшего густым орешником оврага — еще не хватало, чтобы человек свалился туда, бесславно сломав шею.       Мы трое давно вырвались вперед, охота растянулась по лесу длинной кавалькадой, и лишь наши кони мчались во весь опор, позволяя захлебываться скачкой и ожиданием: когда же? Когда?       Я свесился с седла, рявкнул, подзадоривая. Человек шарахнулся в сторону, и когти владыки оставили длинные царапины на его спине. Запахло кровью, я видел краем глаза, как владыка блаженно зажмурился, слизывая ее с кончиков когтей, узкий язык метался по ним, собирая все до капли.       Мой черед.       Рывок — и человек закричал, я основательно ободрал ему плечо, вырывая кусок шкуры. Жаль, не его, а той, которой он скрывал свою наготу. Все равно — вкусно. Третий удар — чужаку. Он понимал это, и потому крылья резали воздух все чаще, сливаясь в незаметную даже моему глазу пелену.       Все случилось слишком быстро. Прав я был, расплата настигла его сразу же, древний обычай не пристало нарушать даже владыке, не то что какому-то... чужаку. Вот он метнулся к добыче, вот обломил ветер тяжелую ветвь — и встал на дыбы конь, чуть не уронив со спины владыку, не успевая перепрыгнуть грянувшееся перед ним тело.       Я осадил своего коня, похлопал по шее, успокаивая — тот готов был продолжать скачку, не понимая, что уже не нужно. Человек бежал дальше. Владыка замер, и только воздух потрескивал, полнясь клубящей силы, едва сдерживаемой злости.       Оглушительно шарахнул гром, молния вонзилась в дерево неподалеку. Я прикрыл глаза, отворачиваясь от вспышки. Чужак раздавленным жуком возился в грязи перед копытами коня владыки, крылья неловко подергивались, перепачканные, утратившие свою хрустальную прозрачность.       Думал — убьет. За такое убивают. Но ночь охоты для другого, и владыка раздраженно развернул коня, пронесся мимо, увлекая меня за собою. Взвыли гончие, готовые бежать без устали хоть до рассвета, рыскать по лесу, искать новую добычу; закричали за спинами, подзадоривая их, тоже желая сладкой крови.       Охота продолжалась. Просто чужак теперь не был ее частью.       

***

      Струи водопада били по макушке, по плечам, смывали кровавую корку, унося бурые струйки. Стылая вода холодила, но что дитю зимы может сделать холод осени? Я лишь запрокидывал голову, позволяя воде смывать из-под закрытых век силуэт добычи, его ломкую хрупкость, вымывать из сердца бешенный азарт, с которым приникал к шее коня, сливаясь с ним в одно целое.       Как жаль, что охота лишь раз в году...       Как хорошо, что охота — лишь раз. Не приедается, оставаясь все столь же будоражащей, даря новые силы перед тем, как мир укроет пеленой первого снега. Я ждал его с нетерпением, знал: выпадет со дня на день, и мы будем смеяться, кружа в танце вместе с владыкой, и буря будет покорно взвиваться, послушная его ледяным рукам.       Я так задумался, что почти утратил бдительность. Здесь, в сердце моего леса, в месте, где я появился на свет, это было простительно. Почти. Опять это почти, потому что в землях под рукой владыки было лишь одно существо, которое могло презреть древние обычаи так пугающе глупо.       Он шел по берегу ручья. Песок похрустывал под его ногами, тонкий ледок крошился, разлетался искрящимися осколками, падал в воду, исчезая в ее быстром беге. Сложенных за спиной крыльев было почти не видно — сами как тонкий лед, они терялись в звенящей прозрачности поздней осени, растворялись в ней воспоминанием о хрустальности, оставляя лишь вопиющую грубость чужака.       Напряженно замерев, я наблюдал за ним, а он будто не видел. Или не хотел смотреть. Подошел, остановился напротив, не заходя, впрочем, в ручей. Алые глаза внимательно изучали меня, тонкие линии, очерчивающие рот, раскрылись, когда он произнес:       — Я пришел спро...       Звуки густого, гулкого, идущего из самого центра груди голоса так заворожили, что позволили произнести эти несколько слов. А потом я взбешенно зашипел и бросился.       Да как. Он. Посмел?!       Мы снова сошлись, но вместо терпкого аромата весны воздух пах подступающими холодами. Я нападал яростно и безудержно, из-под когтей летели искры, они черкали по броне раз за разом, ища малейших зазор. И чужак дрогнул. Вскинул руку для удара, но вместо этого закрыл ею лицо — лицо, с которого пялились алые точки глаз, лицо, которое даже сейчас не сменило выражения. Жаль, что и не могло сменить, я бы с удовольствием увидел на этом лице страх.       Вода плескала во все стороны, плотный мокрый песок надежно принимал ноги, мои легкие, быстрые ноги. Под тяжелыми шагами пятившегося чужака он проминался, расползался уродливыми рытвинами, грязными лужами, и в один из шагов предал его, как меня — влажная весенняя земля.       Пошатнувшись, чужак нелепо взмахнул руками и тяжело завалился на спину. Остановившись, я замер, тяжело дыша. Чужак не шевелился. Под его затылком поблескивал искорками изморози камень.       Думал — все. Думал — не встанет. Но нет, когда я осторожно подошел ближе и склонился над ним, то сумел уловить едва заметное дыхание, пульсацию где-то там, глубоко под стеклянистостью брони. Что ж, пусть лежит, а у меня пока есть время подумать. Сев на соседний камень, я принялся прочесывать когтями мокрые волосы, размышляя.       О том, как добраться до водопада, какими тропами пройти, минуя ловушки, знал лишь я и еще одно существо. О, для него ничто в этих землях не было тайной, владыка на то и владыка, чтобы властвовать безраздельно. Но он никогда бы не презрел древние обычаи, нарушив мой покой, а значит...       Пересев на каменно-твердый живот, я склонился над чужаком. Прошелся когтями по его шее раз, другой, прижмурился, прислушиваясь к тонкому скрипу. Наклонился, пробуя на ощупь, пальцами и языком, и почти не удивился, когда в какой-то момент мне на бедра легли тяжелые руки.       — Так вот, почему ты так ко мне отнесся, — задумчиво пророкотал чужак. Его голос перекатывался в нутре, я невольно прикрыл глаза, заслушавшись. — Ты этого хочешь?       Чего — я мог не спрашивать. И даже не оборачиваться, чтобы понять, что медленно скользит по бедру, опаляя жаром.       Вот, значит, как. Вот какие мысли приписал мне чужак. Владыка, наверное, смеялся в голос, отправляя его ко мне, хохотал до упаду, смахивая слезы. Мне тоже было смешно. А еще немного любопытно, поэтому я не стал противиться. Заерзал, вызвав гулкий вдох, и резко толкнулся, запрокидывая голову.       — Что ты!..       Я заткнул его злым шипением, ударом по пытавшимся удержать меня рукам. Запахло кровью — моей, не его, и алые глаза расширились, испуганно и изумленно. У его страха был тяжелый, маслянистый аромат, обволакивающий удушливым облаком. Я глотнул его сполна, пьянея, насадился еще и еще, наслаждаясь рвущей, обжигающей болью.       Так и только так, яростно и зло, как дрались перед троном владыки, как смеялись, вихрем проносясь по заснеженному лесу, горя и пылая, потешаясь над морозами, любое живое превращающими в крошево багрового льда, россыпь обгрызенных голодной волчьей стаей костей.       Только так, если сходятся в бешеной страсти мужчина и женщина, зачинается сильное дитя, которому зима — ласковая мать. Только так завершается поединок бойцов, поединок действительно равных — и чужак своим страхом портил все удовольствие, перерождая его в иное. Я раскачивался все быстрее, неотрывно глядя ему в глаза, когти скребли по плечам, по горлу, пока с хрустом на вошли в едва заметную щель.       Он понял все в последний момент. Рванулся, пытаясь сбросить, но лишь помог отодрать кусок брони, обнажая алое мясо, в которое я впился зубами, прогрызая пульсирующую под ним жилу. Кровь ударила мне в глотку, я закашлялся, вскидываясь — и поймал тот момент, когда алые глаза закатились, превращаясь в темные точки в черной глубине глазниц. Тяжелые руки упали, больше не раздражая, и я закончил все, как хотелось, в пару резких рывков, мешая семя с щедро расплескавшейся кровью.       Встав, я потянулся всем телом и сплюнул. Поганая кровь. Жуткий металлический привкус глушил все, но не мог перебить стылой пустоты. Какая тупоголовая дочь воздуха польстилась на мощь сына земли? Нет, этой мощи она в порожденное дитя вложила сполна, от себя одарив его исключительным слабоумием.       Вот что ему стоило уйти под землю? Наверняка тянуло ведь. Но нет, полукровку понесло куда-то, где он всегда остался бы чужаком. Не по крови — то тому, что намешалось в его голове. Я теперь понимал: владыка все видел, просто забавлялся, действительно разозлившись лишь после охоты. Потому и показал дорогу ко мне, подарив чужаку смерть.       Кроме смерти ему не было другой участи — даже как игрушка не годился, портя все страхом и тупой бережливостью.       Наклонившись, я ухватился за безвольную руку. Тяжелое тело перевернулось неохотно, с плеском упав в ручей. Тот принял и эту кровь, я задумчиво проследил за перебаламученными струями, уперся ногой — и с хрустом выломал из спины чужака крыло. Лизнул — прохладная солоноватая горечь.       Я увидел его сразу. Увидел и уже не мог оторвать глаз, понял — вот оно, вот тот нетающий лед, который достоин украсить мои одеяния. Моя благодарность владыке не имела границ, ведь он подарил мне то, чего я желал весь этот год. Теперь негоже возвращаться к его трону без подарка.       Пообтрепавшиеся меха висели на ветвях, я погладил их, пачкая кровью, приложил край крыла. В точности как и представлялось.       Совсем скоро на землю ляжет первый снег, но прежде я наловлю лисиц и сдеру их шкурки, украсив нежный мех колкими нетающими льдинками. Я возьму добытый из темной земли самородок серебра и вытяну проволоку, оплетя ею кусочки чужого несбывшегося неба, и преподнесу владыке драгоценное ожерелье, достойное первого зимнего танца.       И это будет прекрасно.