Wilhelm's back is killing him

Тихий хруст верхних позвонков наполнял просторную комнату, перемежаясь с тихими стонами и хмыками Вильгельма, заглушаемыми его руками, собранными под горячим лобом, чтобы не задыхаться в подушках дивана. Гриша сидел за его спиной, твердыми большими ладонями проходясь по всем не так стоящим частям спины, и именно это вызывало слабый хруст и неподдельное счастье со стороны Вильгельма. - Легче? – спрашивает Гриша, и явная улыбка сквозит в его голосе, когда он смотрит как Твангсте поджимает лопатки, громко выдыхая. - О, да, - стонуще мямлит он, поворачивая голову, чтобы опираться о руки щекой, а не лбом. – Ты просто чудо. Вильгельм улыбается довольно, и практически мурлычет от облегчения, которое ему доставляют руки любимого человека, и только потом понимает, что, похоже, Гриша уже закончил с этим профилактическим массажем. Тогда он тянется к мужчине, приподнимаясь на локтях, и осторожно берет ладонью его за челюсть, нежно целуя. Благодарит. Гриша отвечает на поцелуй, хватая Вильгельма в свои руки, и притягивая к себе, прижимая его голый торс к своей хлопковой футболке. Твангсте нежится в чужих руках, перебирает пальцами чужие отросшие волосы, и видит как вчера – когда они впервые познакомились, у Гриши были очень коротко стриженные волосы. Тогда этого требовала война, сейчас никто ничего не требует, а Волжскому, видимо, и не надо, а Вильгельму нравится перебирать длинные пряди, что обычно зачесаны назад. - Ты горячий, - зачем-то отмечает бывший Кенигсберг, улыбаясь прямо в губы, на что получает очередной поцелуй, и оказывается уложен обратно на мягкий диван. - Я знаю, - Гриша улыбается, так нежно и по-домашнему, и так пошло. С точным намеком, что дальше с Вильгельмом будет. И эта улыбка никогда не обманывала Калининграда – Гриша осторожно целует загривок, и чуть ниже, где совсем недавно разминали спину его крепкие руки, а те самые руки твердым горячим пластом ложатся внизу спины Вильгельма, проводя большими пальцами с двух сторон от позвоночника, и после забираясь под кромку легких домашних штанов. Твангсте нарочно привез их сюда, к Волгограду на дачу, чтобы не выглядеть тут единственным пафосным идиотом. - Ты тоже, - ласково шепчет Волжский, задевая языком мочку чужого уха, когда стягивает мягкую ткань с круглой упругой задницы, не преминув по пути сжать ягодичные мышцы Вильгельма, вбивая из него удивленный, но от того не менее довольный вздох. Вильгельм боится поворачиваться, потому что знает, что увидит сзади, и ещё потому что не уверен, что сейчас его расслабившаяся спина одобрит такой ход, но он отчетливо чувствует, когда штаны вместе с бельем слетают с его тонких ног, как Волгоград осторожно, как будто пробуя, прижимается языком к анусу, и давит, раздвигая плотно сжатую мышцу. Сил простонать нет, желания запрещать – тоже, потому Вильгельм возвращается в изначальное положение со лбом на сложенных предплечьях, но в этот раз он удосуживается помочь своему любовнику, приподнимая таз, и вставая на колени. Он не видит, как Гриша улыбается – попросту не мог бы никак увидеть – но он знает, чувствует, что он это делает. - Т-твою мать, - вырывается через плотно сжатые губы. Член Калининграда очень уж заинтересованно наливается кровью, и начинает истекать смазкой, что совсем не может пройти незамеченным внимательным Гришей, который тут же берет и эту проблему в свои руки. Буквально. Гриша медленно, тягучими движениями дрочит мужчине, как раз в том же темпе, в котором предпочитал работать языком. Вильгельма это разгорячало только, выбивало на новые, ещё более громкие звуки, и в конце концов он уже стонал, не зная за что ухватиться, чтобы не выпасть из реальности, и как сказать, попросить уже зайти дальше. - Ещё хочешь? – наконец Волжский отрывается от вылизывания чужого входа, но руку с члена не убирает, и Вильгельм скулит, почти неосознанно крутя задом. – А, понял. Только вместо продолжения Гриша встает с дивана и уходит в соседнюю комнату. На слишком долгую и тихую минуту. У Вильгельма начинает сводить ноги, а руки тянутся к ноющему от возбуждения члену, но он запрещает себе прикасаться к возбужденным частям тела, пока Гриша не скажет, что можно. В конце концов, он Волжскому всецело доверял. Свое возбуждение, свою жизнь, всё что тот попросит (и просил он, слава богу, не так уж много, но Твангсте правда готов был отдать ему больше). И когда Гриша возвращается, Кенигсберг лежит перевернувшись на спину, и тяжело дышит, закрыв глаза. Он представляет что-то, выжидает, не позволяет себе прикасаться. Грише это льстит, но он спешит к своему любовнику, потому что мучить его давно перестало быть его любимым занятием. Как оказалось, уходил мужчина за смазкой, и копошился так долго, потому что в ящиках, полных всякого дачного барахла, её оказалось слишком легко потерять. Вильгельм уже не стесняясь ныл в голос, почти показушничал, всхлипывая, и выгибался в разных углах, чтобы заставить Волжского быть быстрее, внимательнее к своему любимому человеку, который уже успел разгорячиться, и совсем не готов был прямо здесь сдаться. И облегчение снизошло на него, когда Волгоград ввел сразу два пальца, и более того – развел их в стороны, нажимая средним на простату внутри, выбивая из Вильгельма вскрик удовольствия, и хруст в спине, совсем не похожий на тот, здоровый, который из него совсем недавно выбивал Григорий. Пальцы двигаются быстро и четко, не ставя целью замучить Вильгельма, или прямо ими же и трахнуть – всего лишь хорошо подготовить. - Давай, - шипит Твангсте, закрывая глаза до ярких искр под веками. – Не хочу ждать более. И Гриша повинуется, вытаскивая из растянутого прохода фалангу за фалангой, чтобы только наскоро вылить щедро смазки на собственный член, и даже не размазывая, притянуть Вильгельма за таз к себе, и войти одним махом. Кенигсберг снова почти болезненно зажмурился, блаженно прошипев от такой резкости, и вцепился тонкими длинными пальцами в чужое сильное плечо. Ох, как же ему хотелось быть выебанным сегодня, и ох, как это было внезапно для него. - Едем дальше? - Едем дальше. Больше слов не нужно, чтобы Гриша аккуратно прижал своей большой, и все такой же горячей ладонью Вильгельма к дивану, чтобы уменьшить амплитуду движения, и резко двинул бедрами выйдя почти до конца, и заново войдя. И снова. И ещё раз. И он быстро набирал темп, выбивая из Твангсте просто невероятные звуки – смесь задыхающихся попыток заговорить, стонов и иногда кашля. Сам Вильгельм уже даже не думая схватился рукой за свой член, стараясь, очень стараясь попадать в заданный ритм, но Гриша был слишком хорош, и он постоянно сбивался, болезненно сжимая член у основания или соскальзывая кулаком с головки. Это пиздец, - думал Вильгельм, зато сразу же отмечал – какой же приятный пиздец. Сказал бы ему кто-то в начале двадцатого века, что однажды его будет трахать до потери пульса какой-то русский, а он будет так искренне наслаждаться… он бы не поверил, конечно. И где ты сейчас, Вильгельм из двадцатого века? Вырос в российский Калининград двадцать первого, с радостью бросающего все свои дела ради дачи и её хозяина – его любимого поволжского города. - Ты как? – заботливо интересуется Волжский, перекладывая мужчину со спины на бок, и слегка сбавляя темп, на размеренный и глубокий. - Sehr gut, - лепечет почти бессознательно, сжав кулак на члене особенно сильно. – Ты скоро? - Уже почти. - Не вытаскивай. Гриша удивленно смотрит на Калининграда, и вдруг заново ускоряется, сжимая в руках мягкие ягодицы. Позволяет любовнику поймать свой ритм, на те считанные секунды, пока он не кончает, раньше, чем сам Волгоград, хотя, показалось, что это даже в плюс. Чувствительный после оргазма Вильгельм осторожно сжимает колечко мышц на члене Гриши, растирая по животу собственную сперму, пока она не запачкала диван, и проходит минута, прежде чем в совсем обессиленное тело Твангсте проливается теплая вязкая сперма, как доказательство, что они принадлежат друг другу, и любят друг друга ровно настолько, чтобы не бояться, когда в тебя кончают. - Как спина? – наконец спрашивает Волжский, убирая с мокрого лица Вильгельма светлые пряди, ярко контрастирующие с его красным лицом. - Не болит, - Вильгельм улыбается. Тянется к Грише, чтобы обнять его, почувствовать тепло его большого горячего тела, и Гриша следует за его руками, ложась рядышком. – Спасибо тебе.