Ни о чем не говорит

Замочная скважина с привычным щелчком поддается и Антон проскальзывает в квартиру, поправляя коврик у порога. Его встречает знакомая мелодия, доносящаяся из глубины квартиры, и он улыбается чуть, не особо удивляясь. Кроссовки скинуты, ветровка на крючке, кепка на тумбе. Собственный голос, рассказывающий что-то с экрана телевизора, звучит в перемешку с чужим смехом, и где-то в сердце Антона что-то теплеет. Он неспешно шатается по квартире, переодеваясь, и думает о том, какой, вероятно, приятный вечер встретит его сегодня. Смешки Арсения долетают до его ушей чётче, чем его приглушённые комментарии, и Антон представляет себе умиротворенную картину их гостиной прямо сейчас. То, что Арсений не вышел встретить его, говорит или о его сильной увлеченности, или о природном упрямстве — Антон ещё не решил. Хотя, на самом деле, то, что Арсений смотрит все шоу с участием Шастуна ни о чем не говорит. Ни о его внимательности, ни о на самом деле иногда пугающем интересе, ни о крайнем любопытстве. Да, совершенно ни о чем. Ну, может только о том, что Антон влюблён. Совсем (не) чуточку. И, может быть, о такой же влюблённости Арсения. Кто знает. Собственные фырчания и смех Саши Ваша сопровождают Антона по всему маршруту «собери себя в кучу после работы, чтобы хотя бы поесть», который состоит из умывания прохладной водой, домашней одежды и мечтаний о горячей картошке. Идиллия, царящая в гостиной, практически совпадает с его представлениями, что заставляет губы растянуться в ухмылке. Арсений, вальяжно и совершенно глупо раскинулся на диване, закинув одну ногу аж на спинку, облокачивается на подушку и очаровательно лыбится, переводя взгляд с экранного Шастуна на помятого, появившегося в проёме двери. — Иди сюда, — Арсений театрально тянет обе руки к нему, пальцами зазывая к себе. Голос отдает хрипотцой, челка сбилась, глаза поблескивают. Ждет. — Одного тебе мало? — Антон хмыкает в ответ, но уже тащит свою тушу к дивану. Удача благоволит; не собрав ни одного угла и ни одной ножки мебели, спустя пару секунд он уже нависает над Арсением, коленями пихает его ноги, намекая подвинуться, и загораживает экран чуть ли не полностью. — Я замерз. Отдай мне свое бренное тело и замолчи, дай послушать людей. Арсений двигается, Шастун утопает в подушках дивана. Секунда, две, и голова Антона уже покоится на плече Арсения, пока его рука укладывается на широкие плечи, аккуратно пристраиваясь и обнимая. Две пары глаз устремляются на экран, где Шастун трясет уложенными кудрями, вместе с гостем заливая комнату смехом. Внимание Арсения, кажется, возвращается к происходящему там; на его губах легкая улыбка, глаза весело блестят. Антон мог бы неожиданно осознать, что бессовестно завис, наблюдая за Арсением, если бы не знал изначально, что взгляда сразу отвести не сможет. Наблюдать хочется и, прямо сейчас, можется, поэтому Шастун, откинувшись на руку Арсения, голову разворачивает к нему от экрана и застывает, поджимая губы. Настолько дома он чувствует себя только в Воронеже, рядом с мамой. С мамой и Арсением — вот его понятие дома, и от этой мысли в груди распускается тепло. Лепестками укутывает сердце и обвивает стеблем легкие, пуская по ним кислород. Дышится правда легко, спокойно и уверенно. Накаленные за рабочий день нервы перестают поджигать друг друга, остывают и обвисают, даря тяжёлую от усталости негу. Антон наконец расслабляется. Увлеченный экранным действием Арсений клокочет смехом, вибрируя грудью под Шастуном, и Антон улыбается, то ли поддерживая смех, то ли просто наслаждаясь зрелищем. Такой открытый и разморенный вечером Арсений, его яркая улыбка с очаровательными ямочками на щеках, пальцы, время от времени играющие с вихрем на голове Шастуна, и родной смех, стекающий с его губ и заполняющий квартиру и сердце. Антон думает, о каком счастье и умиротворении можно ещё мечтать? «Контакты» продолжают вещать: звучит очередная добивка, тема скачет на тему, Антон поглядывает на экран, теряя из внимания изменившееся лицо Арсения. Чувствуется движение и он, навалившись на антонов бок, чуть нависает сверху. Шастун выгибает бровь. — Папер. А после он ощущает прохладное прикосновение мягких губ, которые ещё секунду назад самодовольно кривились, подыгрывая лукавому взгляду серых глаз. Арсений касается его именно там, прижимает губы к впадинке над верхней губой, аккуратно и легко. Антон видит его трепещущие ресницы, красноватые нижние веки, и где-то внутри него отмирает пара бабочек от переизбытка всего, что чувствует он к этому человеку. Когда-нибудь он, возможно, привыкнет к тому, что это происходит каждый раз, в какой бы ситуации они не были, но до тех пор Антон собирается чувствовать это каждый раз в полной мере. То, как Арсений влияет на него, то, как меняет его мир, и ещё куча того и этого, всего на свете. Антон готов отдать все запасы вселенной Арсению, только бы у него получалось согревать его так же, как тот греет его. Пока у Антона получается, поэтому, спустя долю секунды, он, без особых раздумий, уверенно отвечает на ласку. Арсений настойчив. Поцелуй выходит уверенным и глубоким, как будто он — подтверждение того, что Арсений поставил точку в конце предложения, закончил мысль, подвёл итог и собирается забрать оплату за свои заслуги. Мягкие губы сминают друг друга, языки переплетаются, без страсти, но решительно, без промедлений и перерывов. Они целуются и целуются. Антон в руках держит лицо Арсения, прохладными пальцами поглаживая его щеки; челку время от времени поправляет, только хуже делая. Арсений же одной рукой в затылок антонов вцепился: приподнимает и поддерживает его голову, направляя, забирает инициативу. Когда до Антона доходит смысл сказанных до этого слов Арсения его брови складываются в домик, а голова невольно подаётся назад. Арсений с неохотой отрывается от Антона, чуть отстраняясь, и тоже брови вскидывает, всей своей мимикой передавая одно большое возмущение прервавшейся идиллии. — Папер? — Папер. Губной желобок, — Арсений глазами по лицу Антона бегает, а потом наклоняется быстро чмокая под носом, — фильтрум, ямочка, — еще поцелуй, больше захватывает верхнюю губу, — продолжите синонимический ряд. Антон ухмылку эту самодовольную и игривую стирает поцелуем, сам подается вперед, прикусывает губу Арсения, тут же зализывая языком. — И откуда ты это, блять, знаешь, — вопрос выдыхает чуть ли не в самые губы и снова напирает, не оставляя времени и возможности на ответ. Арсений только посмеивается, когда Антон между поцелуями ворчит, выкидывая возмущения о том, что Арсений такой из себя умник, что пиздец, и что, блять, не понимает он, откуда в чьей-то голове столько всякого хлама. А в голове только стук сердца в ушах, чьего — вопрос на миллион, но, кажется, у них сердцебиение сейчас одно на двоих. Воздух один на двоих, этот момент — один на двоих. «Как и всё в этой чертовой жизни» — думает Шастун. Между поцелуями скользит дыхание Арсения. — Были бы у нас дети, — Шастун ошарашенно округляет глаза; в полутьме его влажные губы поблескивают, притягивая внимание. Глаза Арсения бегают по его лицу, — сейчас кто-нибудь обязательно забежал бы и крикнул: «Вашу маму и там и тут передают!», — оба прыскают, стукаются лбами, и смеются ещё больше. Глупо, глупо, всё это так глупо и наивно, что у Антона сердце трепещет словно впервые. Будто не привычное умиротворение это, будто не родное тело прижато к его собственному, будто чувствует он это тепло не всегда, когда он рядом. Он рядом постоянно, так долго, и ещё дольше, всегда и везде. Антон не представляет, как можно описать всю необъятность этих чувств. И его собственных, и Арсения — одно, большое и тёплое, словно пуховое одеяло, накрывшее с головой, согревающее и мягкое. И всё одно на двоих. «Контакты» они досматривают часа за полтора. Пауза, вопрос, пауза, шутки — между всем этим Арсений всё-таки убегает на кухню, шуршит и грохочет там пару минут, и прибегает обратно с двумя тарелками картошки фри с кучкой овощного салата на каждой. Они ужинают, тычут друг в друга картошкой, смеются, словно дети, и чувствуют себя так же: невинно и легко. Когда с экрана доносится очередная самодовольная подъебка некого Арсения неким Антоном они снова лишь смеются. Сначала в Шастуна летит небольшая подушка, живущая на диване, которая подвернулась Арсению под руку, а потом такая же меткая и наглая улыбка, и такое довольное: — Например, Арсений Попов, — язвительно так, и улыбка эта «мерзкая», какую только Арсений умеет показать — пародирует Антона, не особо стараясь. Антон же делает вид, что вспомнить из всех гостей-рекордсменов только Арсения было сложнейшей задачей для него, и что это вышло абсолютно случайно, и далеко не для того, чтобы просто выебнуться. Каждый раз всё выходит именно так, да. Это не его трепещущее и теплеющее сердце, заполняемое воспоминаниями, не его подвешенный язык, все больше и больше расслабляющийся в своих высказываниях, и не его сверкающие глаза, выхватывающие любую возможность напомнить кому бы то ни было. Напомнить, что вот он — Арсений — смотрите какой потрясающий. Конечно я не скажу об этом прямо, но вы же меня поняли, да? Все всё поняли. Антон уверен, что люди в трезвом уме и добром здравии уже давно поняли всё что нужно. Понять, что нужно быть аккуратным с такими заявлениями, а точнее, напомнить об этом, ему помогают толчки голых пяток, которые Арсений так усердно загоняет ему под самые рёбра. На его лице притворная обида, слишком ярко сияющая озорством, язык чуть высунут и прикушен — настолько он сосредоточен. Антон дёргается, ржёт, возмущается, и смешивая все свои мысли и заботы в кучу этой какофонии, отпускает момент дальше. Меняет положение, пересаживаясь удобнее, отбивается от вездесущих арсеньевских пяток и хватает их в какой-то момент обе, дёргает на себя, провозя Арсения по дивану. Их лица корчатся в напряжении битвой конечностей, пока Шастун на Арсения не заваливается сверху, наконец достигая своей цели. Они смеются, смеются, пытаются отдышаться. Антон ладонями лицо Арсения обхватывает, смотрит сначала, так пристально и нежно, улыбается, ловя улыбку в ответ, и целует. Целует мягко, уже без спешки и напора сминает губы, ловит ответную ласку с удовольствием, растягивая момент. А растянуть хочется, желательно на подольше, чтобы вот здесь остаться: в тепле, в объятиях родного тела и с сопением над ухом. И они остаются. Сытые, довольные, родные.