Мёртв внутри?

Каждый день на своей волне Dead inside сидит во мне Как его выгнать, чё за бред?

       В Питере нынче серо. Лето кажется продолжением мая, такого прохладного и неприветливого - не иначе. Из-за белых ночей невозможно уснуть, а из-за усталости практически невозможно встать. Каждый раз, когда он проходил мимо зеркала, то недовольно морщился, потому что отражение абсолютно не радовало. Для роли Разумовского пришлось худеть, однако сейчас никаких ролей не было, а вес неумолимо уходил, заставляя черты лица становиться острее. Но пугало не столько это, сколько потухшие глаза и абсолютная бледность. Даже для Питера это было слишком. Но на то были весомые причины. Пожалуй, это было то, что разъедало Горошко изнутри, оставляя от него лишь оболочку. Когда рушится смысл твоей жизни, крайне трудно продолжать выглядеть бодро и делать вид, что всё хорошо. Каждый день — это пытка, в которой тебе ломают кости, надламливают по штуке и вставляют в исходное место. Просыпаешься, надеясь, что они срослись, но реальность тормозит у кровати или раковины, продолжая эту пытку изо дня в день. Так паршиво никогда ещё не было. Нечто подобное было года три назад, когда жизнь не хило встряхнула и проверила на прочность. Это было отвратительно, поскольку он впервые остался тогда один. Одиночества Сережа не выносил, не любил и бежал всеми силами от него, а тут его просто бросили и ушли, оставляя в тиши четырёх стен.

Сижу среди четырёх стен Уже неважно, где и с кем Ты ушла — ушли проблемы.

      Тот ноябрьский день он помнил настолько четко, что лучше бы стёр себе память. До каждой мелочи, до секунды Горошко запомнил то, что просто разорвало его, пожалуй, на миллиард частей, мелких осколков, которые он потом был вынужден сам собирать. — Развожусь! — всего одно слово, а вошло, как нож в масло. Сережа смотрит таким взглядом, будто бы ему говорят что-то совсем неуместное, что-то глупое или очень грубое. У него на лице и недоумение, и шок, и куча всего одновременно, — Развожусь! — Чего? — он хмурится, чуть ли не корчится от неведомой боли, которая сковывает его изнутри, ощущая, что живот скрутило весьма серьёзно. — Я развожусь с тобой, понятно?! С меня хватит! — в лицо летят громкие слова, которые ему выкрикивают, находясь на расстоянии метра. Он видит, как женское лицо белеет, как трясутся руки, как всем своим видом Соня показывает, что не шутит. У них были разные периоды в совместной жизни, чего греха таить. Но до этого она ни разу не заикалась о разводе, — Я устала от этого всего! Как будто есть только ты, а меня нет! Будто я и не человек, будто у меня нет проблем, нет дел, нет чувств! Она закипала с каждым новым словом и Горошко видел в глазах столько обиды и даже ненависти, что невольно задумался: а когда это он успел посеять столько всего, что теперь должен пожинать свои плоды? Когда, черт побери?        Девушка продолжает надрываться, выплёскивая все свои эмоции, а он едва понимает: это просто угроза, потому что в последнее время их отношения то и дело покрывались трещинами, как первый лёд под ногами или же они подошли к черте, от которой обратного пути нет. Все было нелегко, но до развода они никогда не сходили. И это ранило больше всего. Соня знала, насколько для него будет невыносимо остаться одному, она лучше других понимала, как больно от одного упоминания о разводе, и она все равно это озвучила. Намеренно сделала больно, желая показать свою значимость в данных отношениях. — Замолчи! — голос повышается сам по себе, он этого не ожидал, поэтому тут же спешно добавляет: — Пожалуйста. Сережа смотрит несколько виновато, понимая, что (пока ещё) супруга не шутит. Её взгляд заметно изменился, к ней нельзя было подступиться, она не позволила бы даже к себе прикоснуться. И от этого становилось больнее вдвойне. Во время ссор Соня всегда отходила на расстояние, ежилась и куксилась, выпускала иголки, но её можно было сгрести в охапку и заставить слушать. Либо замолчать. Но сейчас это было просто невозможно, он и шага сделать не мог в её сторону. — Это слишком радикально, — Сережа старается быть спокойным, хотя эмоции внутри душат, так и норовя перекрыть кислород. Ему безумно хочется отговорить её от этой идеи, хоть он и понимает, что если что-то взяли на заметку, то это обязательно реализуют, — Нам не нужен развод. — Нам? — она переспрашиваете, усмехаясь и чуть ли не заливаясь смехом, — Тебе не нужен развод. Нас уже давно нет.        Соня умела подбирать слова так, чтобы их запомнили. Всё-таки неспроста грезила быть драматургом. Она могла всего одной фразой сделать день в миллион раз лучше, но при этом у неё был дар: сказать что-то так, что потом её слова не выйдут из головы, как правило, они никогда не покинут сознание и будут там жить, изредка проявляясь в памяти. Сережа смотрит на неё глазами, полных ужаса. Напротив него стоит чужой человек, которого он ни обнять, ни поцеловать не может. Да чего уж там — даже не коснуться. Перед ним не та Соня, которая появилась в жизни и стало теплее, а совершенно другая и посторонняя личность, холодная и надменная. — Это конец, Сережа, я ухожу, — она произносит это так спокойно, так равнодушно, что едва верится в то, что происходящее правда. Его мир, пусть и не идеальный — рушится. Он распадается на сотни, а потом и тысячи, мелких крупиц, которые невозможно поднять с пола — настолько они малы. И, очевиднее всего, ничтожны, раз ничего не значат для Сони. Ему хочется вцепиться ей в руку и не пускать никуда, доказать, что это не конец, не точка, а запятая, но вместо всех этих импульсивных действий, он стоит на месте, пытаясь сообразить: а что дальше?       Дальше пустота. Квартира без освещения и две пачки сигарет за ночь. Сережа курит много и часто, порой не докуривает, но через время зажигает новую сигарету. Он пытается осмыслить: в какой момент все пошло по одному месту? Да, ругались они часто и много, если брать последнее время. Впрочем, ругань была и в первый год их отношений. Но развод. Развод, вашу мать — это уже за гранью. Соня была вспыльчивой. Она умела терпеть, только если видела острую необходимость. Умела прикусывать язык, если понимала, что спор будет ей в убыток. Но Соня могла разнести в щепки, если её доводили. Атомная война казалась чем-то простым в сравнении с её эмоциональным потоком. Однако Серёже устроили ядерную войну, которая скосила его в один момент и полностью выбила из ресурсного состояния.        Театральное училище ломает, хочешь этого или нет. Любого, кто пришёл и прошёл вступительные ждёт участь быть сломленным. Горошко не исключение. Пусть он и был уже второкурсником, когда встретил будущую жену, он был ещё юн для того, чтобы делать предложение и ступать на путь семейной жизни. Он был таким же студентом, который ещё не нюхал пороху взрослой жизни, полной суровости и несправедливости, поэтому крайне глупо было ожидать чего-то серьёзного и осознанного от него. Они познакомились в конце августа, а к декабрю Сережа уже был, как шутили друзья, «под каблуком». Ему казалось, что если не с Абельской, то, наверное, ни с кем. Встречаться с одногруппницами — это как-то глупо, искать девушку на курсе — тоже смешно. А тут другое направление, другие разговоры и лицо, которое будешь видеть вне стен тех или иных аудитории. Проще говоря, Соня была чем-то не совсем доступным, не таким уж простым человеком из его окружения, поэтому хотелось простого взять за руку и вести за собой. — Почему я должна согласиться?— Серёжу оглядели с ног до головы, как будто он ей предложил пойти прямо сейчас в ЗАГС. — Ну, потому что ты мне нравишься,— он пожимает плечами, втягивая никотин, волнуясь так, будто дочери президента предлагает встречаться. — И все? — Нет. Я, может, жениться на тебе хочу. Потом. Соня слабо усмехается. Свадьба в её планы не входила, тем более, в пору университета, да ещё в таком возрасте. Хотелось пожить, как говорится, для себя, но отказывать Серёже было глупо. Он ей нравился, но сразу дать согласие она тоже не могла – велико желание поиграть на его же нервах и поломаться. Ломалась она не так уж долго, а потом ломали уже её. Справедливости ради стоит сказать, что ломали и Сережу, но жертвой себя считала Соня. Первые пару месяцев, которые принято считать конфетно-букетным сезоном, пролетели, как фанера над Парижем. Узнавая друг друга лучше, они невольно сталкивались с тем, что принято называть разные характеры. На одну и ту же вещь ребята смотрели под разными углами. Притирка давалась не совсем легко, компромиссы не всегда спасали, но они оставались в отношениях. Она его не бросала, он не уходил.        Мысли о разводе его сжирали, он его не желал. Соня понимает, что погорячилась, когда смотрит на убитого Горошко. Ей неловко, а ему паршиво. Ноябрь начался не очень, Сережа надеялся, что он больше не скурит столько сигарет, как за тот вечер, Соня наивно полагала, что их пару ещё можно спасти. Ей не хотелось его оставлять, но эти отношения её разрушали. Они калечили друг друга. Сережа страдал, закуривая стресс, Соня запивала первую таблетку атаракса, в надежде, что сможет выспаться. Её мучала бессонница и донимали головные боли. Он тоже не спал, но не говорил ей ни слова, желая справиться самостоятельно. — Сережа!— у входа в здание института его окликнули. Он инстинктивно обернулся. К нему шагает Рита, шатенка с пухлыми губами и тонкими бровями. Подружка Сони, к которой чаще всего Абельская уезжает во время ссор. Горошко шумно выдыхает, понимая, что ему уже не скрыться. Черт дёрнул его обернуться,— Здравствуй. — Привет,— он отзывается сухо, всем видом показывая, что ему не до разговоров. Хочется исчезнуть. — Я знаю о том, что у вас происходит,— она говорит спокойно, а ему хочется засмеяться. Конечно, ей известно о том, что внутри их пары. Соня не упустила возможности слить все подругам,— Послушай меня, пожалуйста. — Давай без нравоучений, ладно?— он отзывается резко, бросая в Риту свирепый взгляд, что девушка даже отшатывается,— Зачем пришла? Только быстро. Если за этим, то... — Отпусти её. Она не вывозит,— Рита перебивает его, глядя на молодого человека своими светло-карими глазами. Он смотрит на Риту с нескрываемым недовольством, понимая о чем речь. Серёже хочется ей высказать все, что сидит внутри. Как известно, все эти советы подружек играют не самую лучшую роль. Сережа смотрит на заступницу Абельской, едва заметно усмехаясь. Что эта провизорша знает вообще? В своих таблетках и формулах сидела бы, а не выискивала его. — Без тебя разберёмся,— он усмехается явно и открыто, направляясь ко входу, около которого его поймали. — Себя не жалеешь, хоть её пожалей! Слова летят в спину, Сережа качает головой, зачёсывая волосы назад пятерней. Было бы кому состраданию учить.

Ты снова на таблетках – Теперь видимся редко.

       Бледные пальцы выуживают из сумки рецепт. Соня шумно выдыхает, ожидая, когда её обслужат и она выйдет из аптеки. Антидепрессанты давались ей тяжко, особенно в самом начале. Тошнота и сонливость, полное отсутствие жизни в глазах. Они не ругались, но при этом даже не виделись. Сначала Соня едва ли себя могла контролировать, эмоции её разрывали, вспыхивала из-за мелочи, а потом пришлось менять таблетки и она фактически перестала быть собой. Это было страшно - наблюдать, как любимый человек меркнет на глазах. — Поживу у бабушки. Так будет лучше,— от неё это звучит суховато, но он не противится, соглашается, кивает. Ей ведь будет лучше, а это главное. Он кивает, припоминая, что только бабушка порадовалась за их скоротечный брак. — Звонить хоть будешь?— Сережа слабо усмехается, ощущая себя как будто бы чужим. Как будто они и не женаты. — Буду,— девушка усмехается в ответ,— Я же не в другой город уезжаю. Ничего не изменится. Его забавляют эти слова. Впрочем, уезжает она не так уж далеко, пять минут от Парка победы, но что-то внутри сковывает. У неё теперь бледные щёки и пустой взгляд, от Сони будто бы осталась оболочка и та не до конца её. — Пообещай, что вернёшься,— Сережа смотрит на неё в упор, ощущая, как в горле образуется ком. Поганый и мерзкий, который доводит до отвратительных мыслей и чувств. Бесцветные глаза обращаются к нему и он видит там не то замешательство, не то страх. — Обещаю,— сначала она хотела спросить:" Чего ради этот вопрос?", но проще было озвучить другое. Он кивает в знак благодарности, она поднимается со своего места, покидая кухню, чтобы скрыться в комнате и вскоре выйти из квартиры. Он хотел её проводить, но ушёл в свои апатичные мысли и отошёл от них, когда дверь уже хлопнула.        Одиночество сжирало. Оно расползалось по квартире, заползало за шиворот и проникало в душу. Паршиво. Он курил часто и много, пил кофе и тяжело дышал, когда ночью снился очередной кошмар. — Когда вернёшься?— Сережа вылавливает Соню в коридоре института. Происходит это совсем случайно, но увидеть её хотелось. Он писал, звонил, но ей было некогда. Сначала привыкание к новым препаратам, потом загруженность в учебе, а ещё её явное нежелание видеться. Это было очень заметно и это ранило. Они ведь даже не поругались при последнем разговоре. — Не знаю,— у неё бегают глаза по тексту, она вся в заботах. И он искренне рад, что Абельская не такая убитая, как до этого. Ему хочется её обнять, но он тормозит, потому что видит, что это точно не нужно ей. — Про планы на Новый год могу не спрашивать, верно?— Сережа делает глоток кофе, не самого наилучшего, но за двести рублей сойдёт. — На Новый год меня тут не будет,— Соня не поднимает глаз, его это пугает. У неё была излюбленная фраза о том, что глаза – это зеркало души, заглянув в них можно узнать всё. И сейчас их скрывали, опуская к буквам и строкам. Когда-то за Сережины глаза Серёжу и полюбили, в них тонули и под их воздействием плыли, а сейчас они будто бы ничего и не зачали для неё. Он кивает на услышанное, желая закурить, но держится из последних сил. Кто знает, через сколько увидит её опять?

Долго тянется время Я знал, что ты меня предашь.

      К тому, что он один, Горошко почти привык. Вечно всё плохо быть не могло, он это слабо, но понимал. Он ушёл с головой в работу, по примеру Сони. Двадцать четыре на семь пахал во славу искусства и во имя сцены. Если его жена заделалась драматургом, словивший мимолётный успех, то почему он расклеился и оплакивал их разрушающийся брак? Сережа четко определил для себя: поноет он сам себе потом, а сейчас будет работать и ждать января, чтобы в двадцатых числах встретить Абельскую и зажить, как это было раньше. Нужно отдать должное, ему из этого состояния помогли выбраться ребята с группы. И он был им благодарен за это той самой искренней и светлой благодарностью, на которую только был способен. Поддержка, которую ранее давала Соня теперь оказывали другие. Сначала ему было обидно за это, а потом он отпустил сие чувство, намереваясь начать всё с чистого листа.        Ожидание сжирало, Горошко не знал куда себя деть. Потом оно стало чем-то, что нужно было просто принять. И он принял, поломав себя. А потом его ожидание завершилось извещением о том, что Софья Альбертовна Абельская подала на развод. — Процедура развода в одностороннем порядке регламентируется Семейным Кодексом РФ. В статье двадцать второй четко прописано, что развод состоится даже при несогласии на это одного из супругов, если будет установлено, что дальнейшее их совместное существование и сохранение семьи невозможны,— Настя переводит взгляд на Серёжу, Сережа смотрит в стену,— Сереж, ну, её. Он не верит в то, что его кинули. Да ещё и так подло. Ему не хочется в это верить. Ему будто глаза выкололи и душу выжгли, растоптали сердце и сломали руки. — Мне она никогда не нравилась,— Гордыманова поджимает губы, сворачивая вкладку с запросом развода. Её слова для него не так уж много значат. Если честно, то они ничего не значат. Соня никому из его друзей особо не нравилась, характер был спесивый, вздорный и слишком уж вспыльчивый. Она не выносила иных женщин в радиусе километра, ревновала так, будто Сережа и правда поволочится за кем-то. Соня была не ангелом, но Горошко никак не ожидал того, что Абельская окажется таким демоном, который мало того, что забрал его сердце, отнял душу, так ещё и воткнул нож в спину. — Это пиздец,— честно выдаёт Сережа, судорожно втягивая воздух. Он хотел оспорить, отменить этот развод, но всё свелось к тому, с чего начался его ноябрь.        Он видел Соню всего раз, за неделю до ее переезда и перевода в Москву. Она шла к своей цели и сделала все, чтобы оказаться там, куда хотела изначально. Соня перевелась в ГИТИС, о чем мечтала с первого курса. Сережа видит её в конце коридора, ощущая, как внутри все рушится. Увидит ли он её ещё когда-либо? Он надеялся, что нет. Она разрушит его вновь. Это она его убила, она их уничтожила, снесла все на своём пути. Это Соня пошла по головам и костям ради своей цели, это ей было выгодно быть рядом с ним, чтобы найти ниточки к Москве, это она поступила подло. Ему было обидно лишь за то, что с ним поступили так, будто он не заслуживал знать о её планах. Могла ведь сказать, что метит в столицу, разве стал бы он её держать? Могла бы известить, а не поступить так низко с тем, кого, вроде бы как, любила. А любила ли?       Мысли о прошлом его затягивают. Он даже на замечает как спускается в метро и устало опускается на сидение. За стеклом с бешенной скоростью мчит незатейливая тёмная картинка, где едва ли что-то можно разобрать. У него точно так же в голове – мрачно и неразборчиво. Сережа устало поднимает глаза на изображение синей ветки. Ему до Технологического института всего ничего, а там и до Балтийской рукой подать. Телефон не издаёт ни звука, что странно. Связи нет, к местному вай-фаю подключаться желания нет, дольше рекламу просмотришь, чем по делу что-то сделаешь. Ещё чуть-чуть и он будет на месте. На своём месте. Очевиднее всего, застанет кого-то из ребят, покурит и выпьет кофе с кофейни, что внизу. Планов у него не было, казалось, что день такой же, как и все предыдущие. Но Горошко ещё никогда так не ошибался, как сегодня.       Он выходит из метро, выуживая смартфон из кармана, чтобы найти что-то годное и не идти в тишине. На экране тут же отображаются оповещения, как только он ступает на улицу. Сердце пропускает пару глухих ударов. "Нет, только не это,"— мелькает в голове, когда он смахивает блокировку.

"Я же говорила, что у тебя без меня ничего не выйдет. Так оно и получилось." С.А.

       Он не удалил её номер. Непонятно зачем оставил и по первости ждал звонков. Потом сам звонил в бухом угаре, потом ему звонили в таком состоянии, а потом он сократил Соню до двух заглавных букв и более не вспоминал о ней. До сегодняшнего утра. Она будто бы почувствовала это и объявилась. Сережа делает глубокий вдох, думая, что ответить. Но ему прилетает ещё пару строк:

"Мужчину делает женщина. Успешного – сильная. Твоя женщина явно сдаёт позиции." С.А.

       Он хмурится, но при этом ему смешно. Сколько времени прошло, а все бесится от ревности. Сколько раз ему устраивали спектакли, вереща о том, что:" Я твоя законная жена!". Сережа тяжело выдыхает, соображая ответ. Не зря Никита говорил о том, что у него дурное предчувствие – принесла нелёгкая. Всадник апокалипсиса явился, когда у Горошко все рушилось, сгорало дотла.

"Написала, чтобы выказать злорадство? Благородно."

       Хотелось язвительно подметить, что это так же благородно, как и развестись с ним в одностороннем порядке. Но он желает быть умнее. Или делает вид, что он выше этого. Сережа про себя смеётся, что Соня верит слухам, поэтому добавляет:

"Мы очень многое прошли ради этого театра. Даша тоже устала. У всех бывают трудные времена."

      "У всех, кроме тебя,"— отмечает он про себя, переходя дорогу. Он не понимал чего ради отвечал ей. Прошло столько времени, а что-то в нем осталось по отношению к ней. Что-то было, что Сережа не отпустил. Или ему так казалось?       Переписка сводится ко встрече. Полная сарказма Абельская сама просит увидеться, выдвигая интересное предложение. А ему терять нечего, как она подметила. Горошко соглашается, приезжает ко времени и с трудом верит, что напротив себя видит Соню. Ту самую, которой сделал предложение в коридоре РГИСИ. Это уже не Соня, а Софья. И он невольно усмехается, когда она садится напротив, привычным жестом закусывая щеки с внутренней стороны. Странная привычка, которая с ней была всегда, сколько он её знал и помнил. — Ну, привет,— он отзывается как-то расслабленно, стараясь потушить в самом себе нелепое волнение. — Ну, здравствуй,— она отзывается в том же тоне, оглядывая его цепким взглядом,— Изменился. — Ты тоже девятнадцатилетней не осталась,— укол на укол, взаимный абьюз, как сейчас модно говорить,— Так что там за выгодная сделка? Она выгодна в обе стороны или только в твою? — Она больше выгодна тебе,— Абельская скрещивает руки на груди, косясь на кофе, который заказали ещё до её прихода. — Не переживай, про твою непереносимость я помню. Тебе чай принесут,— Сережа кивает на чашку, давая понять, что две и сразу - это для него. — Скорее, в твою. Мне терять нечего, как драматург я состоялась, а вот ты, прости, конечно, но ты был достоин большего, Сергей Дмитриевич. И ты это понимаешь не хуже меня,— она меняется во взгляде, что невозможно не заметить. Сережа мысленно морщится. Она его жалеет что ли? — У меня есть две работы, которые я пока не хочу ставить в Москве. Они, откровенно говоря, сыроваты и мне хочется посмотреть на них в работе, возможно, что-то исправить, что-то убрать и так далее. Тебе терять нечего – или эти постановки сделают тебя вновь знаменитым, или просто принесут пару-тройку рабочих дней. Ему от этих слов ещё больше хочется поморщиться. От Сони это звучит так, будто он алкоголик без гроша в кармане, а она предлагает ему кодировку. Но он убирает свою гордость, понимая, что театр в упадническом состоянии. И Соня права, терять ему уже просто нечего.

Мой lifestyle — это dead inside.

       Его жизнь знатно перевернулась пару лет назад, когда он взлетел, благодаря Майору Грому. Типичная история "резко стрельнувшего" артиста, который пришёлся по вкусу в своём образе. Сначала прилив популярности, которая его пугала, потом спад и застой. Ничего интересного – все стадии он прошел экспресс-курсом. Горошко слабо усмехается, качая головой. Кто бы мог подумать, что через время, руку помощи протянет та, кто его морально убил. — Я могу показаться идиотом, но я заинтригован,— рука тянется к чашке, а он сам думает о том, что всё это выглядит странно и даже придурковато,— Но, если ты говоришь, что они "сыроваты", то как же они "сделают вновь знаменитым"? Сережа выгибает бровь в вопросе, ловя на себе слишком уж заинтересованный взгляд. Он знает, что это значит, но не попадётся в эти сети дважды. Соня любит глазами, а не душой. Ей нравится влюблять, а не любить. Поэтому не сегодня, дорогая, не выйдет. — Как-то нелогично выходит. Или это что-то твое уже изданное, но не поставленное?— он спрашивает без наезда и негатива, ему правда интересно. В конце концов, что если это и правда его спасение? Спасение его смысла и детища. — Нет, они ни где не ставились. Я думаю, что после первой же репетиции сырость уйдёт. Мне просто нужно посмотреть на все в действии,— Соне подают чай: чёрный и с тремя ложками сахара. Он это помнил и вряд ли когда-то забудет. Горошко кивает, мол, как скажешь. Соня явно не ожидала такой сговорчивости, поэтому добавляет чуть прохладнее: — Но сразу скажу, что это совсем не то, что обычно ставит твоя Даша.       Ему смешно с её "твоя Даша". Конечно, его. В его ж театре работает, если верить документации. — Нетрудно догадаться, ты и не пишешь ничего такого. Я был к этому готов, услышав твое предложение,— он вновь снисходительно кивает, наблюдая за тем, как Абельская не была готова к его спокойному виду и тону,— Но в таком случае, у меня для тебя есть плохая новость – тебе придется режиссировать нашу труппу. Потому что тебе, как автору, виднее, что и где нужно. Это было логично, как ему казалось. Как актёр он справится с тем, что ему дадут, но только если автор задумки пояснит, что к чему. Роль нужно прочувствовать, пропустить через себя, сделать её частью собственного я. Но все это возможно, если тебе максимально детально донесут все мелочи. Женские глаза напротив заблестели. Он знал этот блеск, потому что он отображался, когда Соня получала своё, добивалась цели. Зловещий огонёк внутри серых глаз, как пламя на снегу. — Этой новости я даже рада. Это именно то, чего я добивалась бы,— она самодовольно улыбается, откидываясь на спинку стула,— Без обид и со всем уважением к твоей ранимой душе, но работать с твоим режиссёром я бы не взялась. Сережа усмехается, понимая чем веет и откуда. Ревность – это её все. Ему даже забавно наблюдать за тем, как Абельская меняется в лице на секунду, когда говорит о Шаминой. — Правильнее сказать – не ужилась бы под одной крышей,— она хмыкает, изображая безразличие, но нужно быть дураком, чтобы не узреть этого пожирающего изнутри чувства, которое так и пылало в женском теле. — Без обид и со всем уважением к тебе всецело, вам даже в одном пространстве находиться противопоказано,— владелец театра намеренно поддевает высказыванием, зная о чем говорит. Соня смотрит на него с недовольством, но молчит, осознавая, что скучала по этим выходкам. Или по Сереже?

Каждый раз, будто первый раз – Болит голова, забудь про меня.

       Из разговор от будущей совместной работы они скатились к личным темам. Соня жаловалась на Москву и скучала по Питеру, допивая третью чашку чая с лимоном, Сережа сухо рассказывал о том, как проходила его жизнь. Их диалог проходил спокойно, без былых вспышек агрессии и повышенного тона. Отдалённо это напоминало разговор двух старых приятелей, которые встретились после выпуска. Но приятелями они никогда не были. Оба помнили слишком много боли, причинённой друг другу в юном возрасте. Но они не затрагивали этого, сглаживая углы. Но к теме прошлого они всё же скатились, когда время беседы перевалило четвёртый час. Это было ожидаемо, ибо обойти такую тему - нужно постараться, а из них двоих пытался только Сережа. Ему ведь было больно. — Все вокруг женятся, у кого-то дети,— Соня верит в руках салфетку, складывая из неё какую-то непонятную фигуру. — Это да. Многие уходят из холостой жизни,— он подавляет смешок, борясь с желанием встать и выйти покурить. Не самая приятная тема, с учётом их совместного прошлого. — А что касается тебя? Не надумал жениться?— она спрашивает так, будто знает всё о его личной жизни, которой не существует. Сережа смотрит в эти бесстыжие серые глаза и пытается понять: она издевается или издевается в квадрате? — Знаешь ли, мне хватило предыдущего раза,— он старается изобразить подобие усмешки, но самому неприятно, на душе как будто кошки скребут. — Ставишь на женитьбе крест?       От этих неприятных вопросов начала болеть голова. Горошко качает головой, двигая чашку от себя. — Нет, конечно. Как известно: первый блин комом,— он пожимает плечами, замечая как взгляд меняется и Соня заметно напрягается. Задел всё-таки. — Значит, то, что у нас было – это скомканный блин?— в женском голосе нетрудно было различить некую обиду, звонящую сквозь холодность тона. — А для тебя нет?— отвечать вопросом на вопрос – это некрасиво, но ему не оставили выбора. Он смотрит в упор на бывшую жену, всем своим видом показывая, что переболел ею. И это её точно ранило. Абельская такого хода событий явно не ожидала, а он переиграл её, сам того не ожидая. У него не было в планах задеть её, но вышло это как-то само собой, раз она заметно помрачнела, хлопая глазами. Для девушки, впрочем, как и для парня - обиднее всего услышать то, что он более не в приоритетах у своего избранника. Сонечка Абельская имела такую черту, как мания величия, особенно после переезда в Москву. Соня имела сотню и одну маску, которую надевала на люди, но в душе была ранима и запугана тем, что может не добиться своих целей и остаться за бортом придуманной для себя жизни. И он знал это лучше других, потому что жил с этим. Она считала, что он без неё не справится, она ему об этом говорила, когда звонила в субботу вечером, под воздействием вина или мартини. И Сережа, разбитый её выходками, невольно думал, что не сможет. А потом взял и смог, взлетев благодаря фильму по комиксу. А после он сам для себя решил, что он сможет и никто ему для этого не нужен. — Вот как ты оцениваешь это теперь,— девушка хмыкает, скрещивая руки на груди. От этого ему становится смешно, Сережа не скрывает улыбку, едва заметно качая головой. Ох, уж эта обида на слова. Как же она любила придираться к словам и интонациям. — А ты как это оцениваешь?— он подвигается ближе, укладывая локти на стол,— Как ошибку молодости? Глаза напротив забегали и Абельская явно стушевалась. Он говорил спокойно, без наезда, но это её и подначивало, заставляло гореть внутри и теряться одновременно.       Соня молчала, пытаясь судорожно подобрать слова. Серёжу это забавляло. Он посмеивался в душе, глядя на драматурга из Москвы. — Соня,— он позвал её, склоняя голову набок,— Я отпустил тебя и ушёл в работу, как сделала когда-то ты. Забудь про меня. Он улыбается, ощущая, что эта улыбка даётся ему не легко. Сережа не соврал ей, он отпустил чувства к ней, как считал сам. Глядя на нынешнюю Соню, Сережа понимал, что все в ней прекрасно, за исключением тех демонических черт её характера, разрушивших его когда-то. Бесспорно, она нравилась внешне и не могла оставлять равнодушным, даже новые черты характера, приобретённые за то время, что они были порознь – они цепляли в чем-то и как-то. Но слишком уж хорошо запечатлелось то, как с ним поступили, как оставили и подло вычеркнули из жизни. — Я это к тому, что работа – это работа, а личное – это ведь личное. Вдобавок оно осталось в прошлом,— он слабо усмехается, видя, как Абельская выдавливает усмешку в ответ. Он понимает как ей сейчас погано, потому что знает какого это, да и Соню он слишком хорош знает, хотя сейчас правильнее будет сказать, что знал. Он переболел и сократил её до двух заглавных букв, более она не имеет веса в его жизни. Теперь она только драматург в его театре. Он будет настаивать, чтобы к ней относились, как к сотруднику, а не как к его бывшей жене, хоть и понимает, что той же Насте такой подход не понравится, но если надо, то он готов заключить сделку с дьяволом. Во имя театра, во славу искусства.

Сижу среди четырёх стен – Уже неважно, где и с кем.

      Сережа шагает вдоль Курляндской, сворачивая к заводу. Из-за белых ночей светло, как днём. Он поднимается на нужный этаж, ощущая странную смесь чувств внутри себя. Они проговорили ещё около часа, потом Сережа предложил пройтись, но Соня отказалась, ссылаясь на головную боль и усталость, поэтому их общий путь завершился. Она пообещала выслать материал и наведаться в театр, он дал слово прочитать все быстро и провести ознакомление с помещением. Стены бывшего завода стали уже родными для него, тут было как-то спокойнее, что ли. Либо Горошко стало все равно где коротать время в гордом одиночестве, либо стены сооружения были и впрямь чудотворны. Он открывает вкладку с диалогом, щёлкая по файлу, чтобы начать его читать. Серёжа слабо улыбается, скользя по строкам взглядом. Этот стиль и этот слог он знал, было в этом что-то очень своё. За окном слегка темнеет, от окна веет свежим воздухом. Он дочитывает материал, сидя среди четырёх стен. Ему неважно где и с кем играть, главное, чтобы это спасло то, что стало смыслом его жизни, спасло театр, который стал всем, избавив Серёжу от апатичности и угрюмости. Если тогда театр реанимировал Горошко, то теперь актёр должен реанимировать театр. И как забавно, что в первом случае театр спас от тяжких мыслей о бывшей жене, а теперь та самая бывшая жена помогает с театром.