Предатель

Кикимер всегда был верен семье, которой служил многие годы. Он наблюдал, как сменялись наследники один за другим, как разветвлялась семья, как возникали ссоры, недомолвки. Он видел все, но молча следовал указаниям, никогда не возникал, не спорил. По большей части ему было все равно на остальных членов семьи, если те никоим образом не относились к посту наследника. Именно по этой причине эльф старался не сближаться с кем бы то ни было. Он считал, что те все равно умрут в скором времени. Хоть думать подобным образом ему оставалось недолго. Все изменилось вместе с шестнадцатилетним мальчишкой, потерявшим рассудок от манящих возгласов и обещаний того, кто прозвал себя Волан-де-Мортом. — Ты не понимаешь, Кикимер! Он… Он не такой как все. Он способен изменить мир! — вдохновленный ложными обещаниями и надеждами, воскликнул глупец. В его глазах горел одержимый блеск, которого старому созданию не было дано понять. Он лишь тихо фыркнул, закатил глаза и продолжил протирать старые и изношенные медали, так и говорящие об отменной истории Блэков. Мальчишка же задрал рукав и с воодушевлением рассматривал свою тусклую метку, подтверждающую его принадлежность к Темному Лорду. — Вот уж плохое у меня предчувствие, плохое… — Нашептывал Кикимер, переминая худощавые пальцы. Юноша на веселье и энтузиазме подошел ближе, облокотился на спинку дивана и улыбнулся во все тридцать два зуба. — Да ну тебя! Все будет хорошо, вот увидишь, — а эльф никогда не сомневался в своем чутье, к сожалению. И сейчас это худощавое существо думало, когда же начало переживать за юнца, сожалеть ему? Это было чем-то странным и неожиданным ему, ведь прожив столько поколений, он не испытывал столько чувств, как к этому, ни разу. Это смущало, пугало и вызывало сомнения. А затем произошла череда событий, заставляющих Кикимера потускнеть, поджимая губы. Ведь, как нарочно, он снова оказался прав. Даже если не хотел этого всем своим существом и духом. Однажды, проходя по мрачному коридору, он услышал тихие крики. — Ну давай же! Давай! — слезно взмаливал Регулус, стоя в своей комнате. В руке он держал волшебную палочку, направленную на предплечье второй руки, и шептал заклинания. Темная кровь полилась от очередного заклятия по бледной бархатистой коже. И юнец застонал, обессиленный рухнул на диван позади. А Кикимер все стоял у приоткрытой двери. Стоял и не мог произнести ни слова. Это был первый и последний раз в его жизни, когда он испытывал сочувствие. Далее дверь скрипнула, а за ней показалось худощавое существо, переминавшее свои сморщенные пальцы. Юнец ошарашенно распахнул глаза, уставившись в оба на внезапного гостя, а затем откинул голову назад и изнеможенно прикрыл лицо руками, испустив разбитый, рваный вздох. — Я жалок, правда? — Казалось бы, он обращается к нему, но нет, он будто разговаривал сам с собой. Сам у себя просил прощения, перед собой же и оправдывался. И оттого было как раз тяжелее принять. Вдруг больное место защипало, и юноша вздрогнул. К его коже прикоснулось что-то бледное и костлявое, схожее с дементором, но прилично меньше по размеру. Регулус хрипло застонал, но через мгновение вся боль спала, словно улетучилась. А на месте «метки» появился прохладный компресс. Парень пребывал в недоумении от действий домашнего тихого эльфа, но тот, кажется, тоже не особо понимал своих решений, потому лишь смущенно отвел глаза в сторону. С тех пор он поимел особую связь с Блэковским юнцом: тот частенько рассказывал о своих дальнейших действиях, о планах и порой просил небольшого совета, когда не знал, как поступить, чтобы потери были до неприличия низкими, ведь эльф всегда был прав. Однако у Кикимера никогда не было желанных им ответов, лишь беспринципное: «Просто не делай», «не ходи», «не ищи». Конечно, в какой-то степени он снова был прав, но Регулус не мог его послушать. Не смел. Ведь тогда бы это значило проигрыш, что он сдается, отпускает руки. А как отпрыск семьи Блэков, он не мог себе позволить такой роскоши. Он упорно добивался каждой своей цели, был готов на все ради идеалов, действовал в связи со своими принципами и был способен в случае надобности идти по головам. Он был прирожденным гением и наследником, что не сказать о его блудном брате.       Сейчас Кикимер вспоминал своего бывшего хозяина, держа в руках последнюю оставшуюся от него вещь — один проклятый медальон. Сердце обжигало сожаление; скорбь по тем временам, когда домашний эльф мог все изменить, заставить мальчика молчать. Хоть, вероятно, ничего бы и не поменял. Но из чистого уважения к той наследнице, он был готов на все. Даже на погибель родственного юнца. Даже если это значило гибель самого глубокого и священного рода Блэк. Кикимер с тяжестью на сердце вспоминал тот гребаный день, когда оставил дверь открытой, ведь знал, Вальбурга точно пройдет в то мгновение в том коридоре. Он хотел, чтобы она знала то, чем занимается ее сын. То, насколько это опасно, и то, как тяжело будет им всем, попадись он в лапы тёмных последователей. И эльф знал, что все так обернется. Прекрасно понимал, какое решение примет старая ведьма, что ей не останется другого выхода. И она это сделала… Прогнала его из дома, сказав ни в коем случае без победы не возвращаться, ведь он чертов Блэк. — Что казалось с того мгновения проклятием. А парень пошел, да и еще пуще прежнего амбициозней. А когда пришло гребаное письмо с известием о пропаже, все ясно понимали и молчали — юноша уже мертв. Его не спасли, хотя могли. Да и причем мог каждой в этой гнусной семейке, в том числе и Кикимер, что обладал превосходным чутьем, потому точно знал, в какой ситуации находился наследник. Но всего за день до этого ему поступил приказ, который из чистых принципов он не смел нарушить. А теперь он остался один, сжимая чертов медальон и вспоминая глупые слова мальчишки, пока в душе скребутся кошки. «Покуда я жив, ты не будешь знать покоя» — пророчила записка, которую тот сдавливал всего минуту назад. А затем эльф сложил ее, скомкал и засунул в точь-в-точь похожий амулет, понимая, что должен сейчас сделать — пойти и заменить оригинал подделкой, чтобы Волан-де-Морт никогда на свете не разузнал о замене.       Годы спустя эльф продал медальон сразу после кончины Вальбурги Блэк. Кикимер понятия не имел, что делать дальше. Ведь именно сейчас он остался один, думая лишь об одном: «Вот и наступила погибель благородного рода». И избавился от медальона он не потому, что нуждался в деньгах, а для того, чтобы чувства, нагоняющие тоску и скорбь, не заставили его сойти с ума в ужасном одиночестве и горьком сожалении. Ведь именно он — и только он — был виновен в падении целого рода, которому так бережно служил. Все, чего он просил, закрывая глаза, это чтобы ему поверили, что он никогда не хотел чего-то подобного. И ему жаль. Жаль до того, что он готов сойти с ума.