и пусть раны мои заживут..

— бестолковый! очередной незачёт за этот триместр, тебе самому за себя не стыдно? ты вроде с рождения не отличался отсутствием мозгов! — что ты хочешь от него? посмотри, взгляд как у умственноотсталого, всё равно ничего не поймёт в итоге и продолжит ничем не заниматься целыми днями, до него не достучаться. продолжай в том же духе, сволочь ты ленивая. ✦ — по крайней мере, все обошлось без побоев и проверки мобильного. сону сидел в закрытой на щёлку ванне на холодном полу вместительной душевой кабины. на нем была светлая кофточка с длинными рукавами; один из рукавчиков ким засучил по локоть, открывая вид на зажившие раны. бледная гладкая кожа с парочкой шрамов под светом лампочек выглядела словно фарфор. в руке подросток держал лезвие, что недели две назад нашёл в стаканчике с школьной канцелярией. во второй руке была салфетка, пропитанная спиртом для обработки маленького заточенного кусочка стали. сону медленно протирал его для скорейшего применения, периодически шмыгая носиком и вытирая уже и так засохшие капли слез со своих румяных щёк. киму уже было кристаллически плевать на физическую боль и алую кровь, стекающую по руке и ударявшуюся о холодный пол душевой кабины; когда тонкое лезвие коснулось фарфоровой кожи, мальчишка просто тихо прошипел себе под нос и зажмурил лисьи глазки, в которых постепенно собиралась влага. для сону это был не просто порез — это был пластырь на его душевную рану, которую он продолжил облепливать, изрезая свою тонкую бледную руку, истекающую кровью, в мясо. и, уже не жалея себя, делает себе на руке четыре свежих пореза. резко потянувшись к рулону с тканевыми салфетками, сону принялся обматывать ими свою окровавленную руку до тех пор, пока половина рулона салфеток не была обвязана вокруг руки подростка. ким с выдохом скатывается по влажной стенке кабины, уже не сдерживая тяжёлых слез, что ручьём катятся по щекам бессильного мальчишки, тянущегося к своему мобильнику в надежде зайти в соцсеть и увидеть яркий зелёный кружок над аватаркой его любимого хёна, у которого есть большая аптечка, мягкий и тёплый диван в гостиной и такие же тёплые и крепкие объятия, в которых забыться можно сразу же, утопая в самых искренних чувствах к своему старшему. замечая тот самый кружок и надпись «в сети» над аккаунтом чонсона, сону сразу же встаёт со скользкого кафеля и принимается сгребать руками кровавое лезвие и рулон, наполовину обкрученный тканевыми салфетками. освобождая вторую руку, подросток берет в ладошку маленький душ и, включая его, смывает все кровавые следы самоповреждения. рассмотрев в зеркале своё опухшее лицо и перевязанную руку, ким наклоняет голову вбок, словно та просто не держится на месте, но все же приходит в себя для того, чтобы расставить все предметы по местам и опустить длинный рукав своей лёгкой кофты. тихо пробравшись по коридору ко входной двери, ким опирается о стену, обувая свои новые спортивные кроссовки, купленные его родителями недавно. щёлкая дверным замком, подросток тихонько распахивает дверь своей квартирки, выходя из этого проклятья. он бегом спускается по маленьким ступенькам порога домишка и направляется в соседний корпус уютного квартала, где проживали многие семьи его одноклассников из ближайшей частной школы, а в том числе и чонсон — его заботливый и любимый хён, хуманизация его самых настоящих счастливых эмоций и та самая причина, по которой сону все ещё жив и со всех ног под покровом ночного неба бежит к заветному дому паков. добегая до порога, ким опирается руками о коленки, пытаясь привести своё дыхание в норму и уже наконец-то нажать на кнопку звонка, чтобы встретиться с хёном. ✦ звонок в дверь. спящий темноволосый парень с голым торсом в тёмных, слегка большеватых боксерах подрагивает, потихоньку отходя от сладкого сна на своём вместительном мягком диване, на котором недавно сам просматривал романтичную мелодраму, что посоветовал ему ким сону из его класса, а по совместительству — довольно близкий друг по соседству. сейчас же чонсон разлепляет глаза, протирая их ладошками и опираясь о диван, встаёт, пытаясь избавится от очередного потемнения в глазах и не упасть перед самым порогом своего дома, который доверили ему родители на месяц, пока сами уехали в америку по делам насчёт их крупного бизнеса. пак мотает головой в попытках взбодрить себя и открыть дверь нежданному гостю. и ему удаётся. приходя в себя, пак смотрит в глазок в попытках разглядеть силуэт человека и узнает в милом личике его младшего сону. не раздумывая, старший открывает дверь и, видя перед собой опухшее личико, всё ещё влажные красные лисьи глазки и обмотанную руку, что показывают ему, снова закасывая рукав, как тогда ким сделал в душевой. без «добрый вечер», ему лишь говорят тихо, почти шёпотом: — поможешь, хён.? старший отходит в бок, освобождая вход в тёплый дом для кима, и проводит его на диванчик, доставая из полки под телевизором крупную аптечку, что приземляется рядом с сону вместе с чонсоном, который начинает копаться в большой коробке с различными средствами, кажется, от любых видов заболеваний и травм. находя ватные диски и перекись водорода с нормальными бинтами, он нежно и аккуратно берет руку с множеством нанесённых недавно ран и принимается за медицинскую помощь. — родители? — родители. — из-за чего опять раздули из мухи слона в сторону отличника с записями на все возможные секции и кружки и кучей других хобби? — второй незачёт по математике. учитель специально занижает мне оценки, прикрываясь тем, что, якобы, отличных оценок у меня по горло. — глупость какая, — произносит чонсон, закрывавший бутылку из-под средства для обработки ран младшего. — у меня вот уже десятый незачёт, но родители знать должны, что касается это только меня, и, может, мне не суждено продолжить их бизнес, я точно не стану из-за этой мелочи пустым местом в обществе, — и вот бинты уже обвязаны вокруг руки. — твоим родителям бы сначала самим попытаться успевать в учёбе и посещать каждодневные кружки до девяти вечера, а потом уже болтать о том, кого ты из себя представляешь, — и, подмигивая младшему, с аптечкой встаёт с дивана, снова запихивая её в полку с другой мелочью, и возвращается обратно, садясь поближе к сону. — ты мой спаситель, пак чонсон. спасибо, — ким улыбаясь, рассматривает свою перевязанную руку и, поднимая счастливый взгляд на старшего, смотрит в его темные, как омут, глаза с искрой и самой настоящей любовью. переводя медленно и аккуратно взгляд на губы пака, боясь быть отвергнутым в своём давнем желании попробовать на вкус эти аккуратные губы, о которых так грезил младший каждый раз, приходя к старшему домой за помощью. чонсон замечает взгляд младшего на своих губах, и из-за этого становится не по себе. бабочки в животе, перед глазами все размыто... но единственное, что неизменно — это взгляд сону. он не был обычным: ким не смотрел на его губы с простым хотением просто поцеловать — его глаза излучали больше, чем просто желание; что-то в этих карих глазах сверкало по-настоящему искреннее. «что-то» под названием нежность, надежда и... любовь. любовь. к нему. к единственному другу и человеку, который поможет в любое время и придёт на помощь; к своему хёну, с которым он по субботам пьет какао в маленькой кафешке; к пак чонсону, с которым он не стыдится покушать булочку после школы; к чонсону, которому не боязно показать все свои шрамы на обеих руках. только к нему. пак кидает взгляд на руку сону, что сейчас была вся в белых бинтах, наложенных им недавно. наклонившись, он снова аккуратно взял тонкую руку кима в свою ладонь, понимая, как правильно это выглядит. и, поднеся к своим сухим губам хрупкое запястье, тот прикоснулся легонько и нежно к ней, через поцелуй показывая всю свою заботу к младшему. отстранившись на пару миллиметров, пак снова начинает целовать перебинтованную руку и проводить от запястья до локтя дорожку из мелких поцелуев, в конце целуя дольше и нежнее, передавая все чувства и эмоции младшему. чонсон медленно отстраняется от чужой тонкой бледной руки и снова, уже с нежностью во взгляде, смотрит на сону, прибывающего в лёгком ступоре от таких неожиданных, но безумно приятных действий со стороны старшего. — я могу тебя поцеловать? вопрос врезается в голову и заставляет сону выйти из ступора и покраснеть с ног до головы, прежде чем охотно, без всяких раздумий ответить тихое, но в тоже время смелое «да». скользя ладонью по шее сону, чонсон обхватывает её и притягивает ближе к себе, нежно и с трепетом относясь к маленькому чуду. пак закрывает темные глаза и накрывает чужие пухлые персиковые губы своими, сначала привыкая к их сладости и наслаждаясь чудесным моментом сполна, а потом более страстно и аккуратно принимаясь сминать сладкие губы с нежностью и такой же взаимной любовью к солнцу, чувствуя, как в животе все бабочки начали праздновать это событие и летать со стремительной скоростью. у сону тоже не все хорошо: буря эмоций и чувств накрыла подростка с головой, и сейчас он со всей любовью целует старшего до покраснения губ и без того румяных щёчек. вся моральная боль ушла на второй план, уступив место безумной любви к пак чонсону, такому замечательному и прекрасному старшему, что с этого вечера стал его, только его. ким нашёл новый способ утешить себя и забыть о своих родителях и прочих проблемах, теперь он знает, кто необходим и нужен ему в любой период и момент его жизни. ему нужен лишь чонсон, только он. его поцелуи и объятия, его рассказы о стыдных ситуациях, его запах и его ладонь в кимовской. все раны заживут, если каждый день будет начинаться с объятий пака, а заканчиваться такими же страстными поцелуями на мягком диване в доме чонсона, где только его хён и он.