острие

Юнги думает, о него порезаться можно. У Чимина щёки мягкие и гладкие на ощупь, совсем слегка розоватые и покрытые россыпью еле заметных веснушек. Кожу в руках сжимать хочется, трогать нежно и совсем легонько, обвести каждую чёрточку, каждый сантиметр, провести по пухлым губам, надавить так, чтобы они приоткрылись, почувствовать горячее дыхание кончиками пальцев. Хочется зацеловать еле заметную ямочку на выступающем подбородке — но Юнги действительно думает, что порежется, как только прикоснуться себе позволит. Чимин весь из себя резкий и бросающийся из крайности в крайность, он любить себя разрешает, на шаг подпускает, но сам отходит на два. И Юнги каждый раз движется навстречу, руки в объятьях раскрывает, воздухом общим надышаться не может. Тянет кислород в лёгкие и замирает, замирает, замирает, одним лишь взглядом к земле припечатанный. У Чимина острый язык, иногда бьющий по больному, и острая линия челюсти, Юнги взглядом её оглаживает исподтишка и липнет, липнет, липнет, чувствуя себя ребёнком наивным, у которого любимую игрушку отобрали, но обещали вернуть за хорошее поведение. Чимин губы в усмешке изгибает — потому что знает, как на Юнги действует. Он в любви купается, он её смакует и наслаждается. Пальчиками легонько вниз по плечу Юнги ведёт, линии вен очерчивает, щекоча кожу, вызывая сотни мурашек. У Юнги ладони потеют от напряжения, волосы на затылке дыбом встают, а он сидит, не шевелясь, ни единым мускулом стараясь себя не выдать. Потому что сдаётся каждый раз, потому что на своих же ошибках не учится. Потому что Чимин — грёбаная картина, от которой взгляд отвести невозможно, пусть это и причиняет почти физическую боль. Чимин его ладонь с силой сжимает и к себе тянет, к лицу подносит и целует подушечки пальцев, чуть втягивая в рот и слегка касаясь кончиком языка. Юнги глаза зажмуривает с силой, так, что неприятно становится и перед ними пляшут чёрные точки. Пальцами обивку дивана сжимает до побеления, зубами впивается во внутренние стороны щёк. — Посмотри на меня, пожалуйста. Чимин тихо говорит, мягко и вкрадчиво. Он просит, и Юнги чувствует, насколько он близко. Один глаз приоткрывает и взглядом упирается в лицо перед собой. Выдыхает шумно, ком в горле старается сглотнуть. Хочется спросить, что Чимину нужно от него. Хочется спросить, разве ему не надоела эта недосказанность. Хочется спросить, игра ли всё это… но он не может попросту. И только пытается вдохи и выдохи считать, стараясь успокоить бешеный пульс. Страшно, что всё так вот кончится, что Чимину его любовь надоест. Страшно, что он услышит, как сердце выламывает рёбра. Чимин любить себя позволяет, разрешает на щеках оставлять невесомые поцелуи и смотреть-смотреть-смотреть. Жечься о горячую кожу в ладонях, спотыкаться о взгляд пронзительный, резаться о линию челюсти, но всё равно трогать, изучать, разглядывать и запоминать. Откладывать в подкорке, отпечатывать на внутренней стороне век, записывать себе в память, редкие улыбки в карманы прятать, чтобы всегда с собой носить. И Юнги понимает, что мазохист, понимает, что ненавидит всю эту недопонятость и недосказанность, но каждый раз на одни и те же грабли ступает и удивляется, отчего же так больно. — Юнги, не отворачивайся, — говорит Чимин. Он дышит Юнги куда-то в шею, носом ведёт по мягкой коже и ладонь всё ещё сжимает, прикладывает к своей щеке, и сам же к ней тянется, словно кот, ласки просящий. И Юнги себя отпускает. Пальцами щёку сжимает и всё же обводит подушечкой указательного выпирающую косточку челюсти. Почти удивляется, что это не больно, только размышлять совсем вот не выходит. Чимин к ладони жмётся, уголком губ улыбается непривычно мягко, и Юнги совершенно теряется в том, что видит, что думает и что чувствует. — Я не хочу так продолжать, — говорит и согнутым указательным пальцем подбородок Чимина цепляет. Снова удивляется, что это не больно ни капли. Касаться хочется, гладить и целовать, губами почувствовать снова мягкую тёплую кожу. — Ты же знаешь о моих чувствах. — Он всё же целует подбородок, совсем сухо касается ямочки и носом ведёт по щеке. — Ты не говорил мне о них, — отвечает Чимин и улыбается, отстраняясь. Ладонь опускает на заднюю поверхность его шеи и пальцами зарывается в отросшие волосы на затылке. — А смысл? — недовольно Юнги спрашивает. — Может, я хочу, чтобы ты сказал это первым. Пригласил меня на свидание и всё такое. Вся та романтичная лабуда, которую ты ненавидишь, а я обожаю. — Я люблю тебя. — Сказать оказывается очень просто, если об этом думаешь постоянно. Юнги со своими чувствами давно смирился, принял их и внутри похоронил. Юнги любит Чимина, а Чимин любит, когда его любят. Для Юнги этот пазл давно сложился в завершённую и картинку. — И тебе это не нужно. — С чего ты взял? — И хмурится так искренне, словно этот вопрос у него действительно когнитивный диссонанс вызывает. — Ты не подпускаешь меня к себе, если только сам этого не хочешь. А это бывает редко. Ты мне многое разрешаешь, но сам ко мне не тянешься. — Юнги голову опускает и глядит на свою руку, лежащую на коленях. Второй всё ещё чувствует мягкую кожу и тёплое дыхание. Захлёбывается в моменте, потому что хочет остаться в нём навсегда. — А-а, Юнги-я! У тебя на лбу не написано, что ты ко мне чувствуешь. Я не знаю твои мысли, пока ты сам не скажешь. — Я… — Ты! Ведёшь меня в кафе. Немедленно. Отпаиваешь самым сладким кофе и кормишь самым сладким тортом, который там будет. Потому что я злюсь сейчас. — На что? — удивлённо Юнги спрашивает, на автомате щёку Чимина большим пальцем поглаживает, мягко и аккуратно, почти невесомо. — Ты сам себе что-то выдумал и обиделся. Хотя должен был понять, что я просто не пускаю всех подряд в свою жизнь. — Э-эм, — тянет Юнги. — Чимини… — Что «Чимини»? Пошли, говорю. Давай, руки в ноги и веди меня есть. Я голодный и злой. — Чимин с дивана вскакивает и за руку Юнги за собой тянет. — Я ничего не понял, — бормочет Юнги. — Нравишься ты мне. Сегодня, конечно, не очень, но в целом даже очень. Юнги хмурится непонимающе, кроссовки на ноги натягивает, в спину Чимина, идущего к лифту, взглядом утыкается и за ним плетётся медленно. Чимин идёт уверенно и целенаправленно, ни разу не обернувшись. В лифт входит и на стену спиной откидывается, руки на груди сложив. Дышит шумно, брови к переносице сводит так, что появляются смешные морщинки, губы дует, нервно нижнюю покусывая, взглядом скользит по узкой кабинке и на Юнги внимания не обращает совершенно. Юнги усмехается, в стену рукой упирается, над ним нависая. Пальцами свободной руки подбородок сжимает и наверх его голову поднимает, хотя Чимин и старается её опустить из вредности. Взгляды злобные напускные кидает и мычит что-то нечленораздельное. Юнги смеётся, уже не стесняясь, и, наклонившись ближе, его в губы звонко целует совсем коротко, а потом всё же воплощает свою давнишнюю потаённую мечту: опускает голову чуть ниже и зубами впивается в острый подбородок, языком чуть надавливая на не дававшую покоя почти незаметную ямочку. Чимин отбрыкивается и выворачивается, возмущённо руками всплёскивая: — Ай! А это за что?! — Просто всегда хотел это сделать, — говорит Юнги и за руку его к себе тянет. Чимин дышит быстро и глубоко, так, что ноздри раздуваются совсем забавно. Юнги смеётся и оставляет на кончике носа совсем мягкий, невесомый поцелуй, думая о том, как на обратном пути в этом самом лифте будет целовать сладкие от торта губы.