Homo sapiens

      

***

      Где-то по сырой придорожной обочине неслись два силуэта, прокручивая педали блестящих на солнышке велосипедов. Колёса въезжали в лужи, в грязь, а иногда даже вытягивали на себе из неё земляные комки, растаскивая их по асфальту, но, кажется, разбитных водителей это совершенно не волновало. Они стискивали в руках рогатые рули, петляли, перепрыгивали ямы... но не замедлялись ни на секунду. В ушах свистел ветер, словно ругая за превышенный скоростной лимит, а солнце пускало острые лучи и скромно выглядывало из-за тучек. — Что ты там застрял?! — зычным голосом заверещала сквозь бушевание ветра девчонка, пару раз дёрнув язычок звоночка. За её спиной щёлкал переключатель скоростей, а велосипед товарища катился по каким-то ямкам, замедляясь с каждым метром всё стремительнее. — Ты пока доползёшь, уже лето кончится!..       Всего пару поворотов совсем скоро должны были принести в место назначения: сначала частные домики, игриво мигающие своими цветными крышами, а там уже и знакомый посёлок: маленький ограждённый загончик, где обычно забавно гоготали гуси и бил в нос терпкий запах свежескошенной травы, стоял на самом въезде. Вероятно, в качестве главной визитной карточки: обычно, глазея на домашних птиц, там толпился совсем малолетний млад деревни.       Так и сейчас: два велосипеда влетели в деревенский кооперативчик, безудержно петляя, как по гоночной трассе, а им вслед потянули свои пушистые шеи любопытные гусята, неуклюжей походкой погнались за вторгшимися гонщиками, но лишь уткнулись клювами в сетчатый заборчик, крякая наперебой. Пару ребят, стоявших рядом с ними, растерянно обернулись. Гусята не знали, кого приветствуют, но определённо чувствовали в гонщиках что-то по-особенному взрывное. Непоседливось с щепоткой гордости.       А вот наконец завиднелся старый сарайчик... Знакомый, до ужаса знакомый! Оттуда пахло сырым сеном. Раньше он был пустым и совсем разваливающимся, с потрескавшимися стенками и ржавыми гвоздиками. Сейчас, на удивление, сенник выглядел куда более лучше: стенами служили новые гладкие дощечки, а потолок, теперь ставший шифером, пестрил ярко-красным цветом. Уютнее он выглядеть стал снаружи. И изнутри, судя по всему, тоже: дверца скрипнула, и из сарайчика высунулся поросячий пятачок.       Ботан, крепче сжав руль, повернул голову назад, услышав раздавшееся тихое хрюкание. Сенник пролетел мимо слишком быстро. Его даже рассмотреть толком не вышло!..       Лицо само выдало греющее тепло откуда-то из глубины души, отразило его, будто лужица — солнечные лучики. Выражение стало напоминать щенячье: прищуренные глазки, широкая улыбка, как на завязочках, и немного наклонённая набок голова. — Ботан, глаза разу-у-у... Оливия не докрикнула: кривая дорожка с холма оказалась, коварнее, чем можно было себе представить. Руль напрыгнул на мелкий камешек и, словно по чьей-то команде, велосипед пошатнулся, залягался и потянул за собой колесо. Если бы не затуманенный разум водителя, которому, кажется, очки и так не нужны, то выправить курс к пляжу получилось бы силой моментальной реакции. Но... Куда уж там! Вперемешку с баханьем столкновения раздалось глухое «дзынь-дзынь» — звоночек на велосипеде Оливии подал прощальный знак. Передние колёса двух гонщиков сошлись друг с другом не самым приятным образом. Наклонная дорожка затянула велосипеды кубарем вниз, прямо к пляжу. Увы, водителей ждала такая же участь.       Коленки больно ударились об землю, проехавшись по скрипучей траве. Холм нещадно утягивал вниз и не давал времени на раздумья. Сжаться. Ждать, пока закончится треклятый склон, пересчитывая камешки локтями. Даже зажмурившись, чувствовалось, как кожу рассекают горячие гранитные камни оставляют полосатые дорожки ссадин. Неприятно. Больно. Тело катится по склону. Голова болезненно бьётся об землю, рисуя внутри себя вспышки и мрачные пятна.       Но даже такой гонке свойственно закончится: скорость заметно сбавилась. Оливия шмыгнула носом, разбавляя внезапно наступившее затишье. Горизонтальная плоскость оказалась финишем и явно стала ощущаться по-новому — с большей ценностью. В ушах наконец-то перестали один за другим трещать камешки, сменившись на настоящий исконный звук деревни: детский смех, гусиный гогот вдали, жужжание неуклюжих бронзовок, шелест листиков на ветру... знакомое журчание воды. — Вот это ты «Форсаж» забахал... — всё ещё лёжа в оборонительном клубочке, проблеяла Оливия и дёрнула плечом: спина точно касалась ещё одного пострадавшего водителя. От него не доносилось ни единого звука. Кажется, он терпеливо ждал, когда говорящий клубочек наконец превратится в разъярённого зверя и негодующе начнёт махать кулаками налево и направо.       Оливия подняла голову первая. Осмотрелась — велосипеды валялись в стороне. Колесо одного из них — сгрудившегося на втором — с привычным треском продолжало крутиться, будто бы ещё не до конца отойдя от опасной трассы. — Слышишь?.. — спрашивает Оливия, перевернувшись набок и зависнув над ухом товарища. — Слышу. Ответный шёпот, наверное, слился с тихим жужжанием пролетающей мимо бронзовки: такой же тихий, но с гудением, сразу сделавшим ответ почти неразборчивым. Ботан поёжился и подсобрался, ещё крепче обхватив колени руками. Теперь точно казалось, что отвечал не товарищ, а беспомощный жук, дребезжащий крылышками, будучи тщетно пытаясь испугать своего недоброжелателя.       Может быть, Оливия бы и отомстила за такой дорожный трюк. Сию же секунду отомстила бы, пару раз стукнув кулаком по голове или ущипнув за бок... Но никак нельзя было предсказать, что Оливия сразу заведётся, подскочит, уперевшись руками в землю, наведёт своим топотом облако пыли и, спокойно отряхнувшись, утвердит: — Так вот, Бóтан, в следующий раз я тебе это с рук не спущу!..       Мимо, припрыгивая за мушкой, промчалась трясогузка. Каждое её движение было резким, отрывистым, будто бы бездумным... Как у Оливии. Ботан опасливо смотрел на неё через плечо: она сновала над своим придавленным велосипедом, пыталась поднять за руль другой, но постоянно попадалась в репейник и забавно отпрыгивала в сторону. Однако её попытки долго не длились: безразлично чертыхнувшись, она выбежала вперёд, к берегу, обхватив руками затылок, набрала полную грудь воздуха и выдохнула его с приятной истомой. Взгляд ровно метился вдаль.       Речка. Та речка!.. Сколько она тут пустовала без своих сторожил: пять, шесть лет, больше?.. Ты смотришь в течение — а там отражаешься ты. Такой же, но уже совсем другой. Такой же воодушевлённый, с таким же именем, но совсем другой ты!.. А речной поток из воспоминаний журчит с новой силой. Кажется тогда, что вокруг всё осталось совершенно таким же, как ты. Ребята здесь разве что были другими — какие-то малыши-карапузы в кепках, которым явно не больше пяти лет, и их братья-сёстры, которым и вовсе на первый взгляд было не больше трёх. Кто-то вёл себя тихо, в песке копая лопатой ямы и выстраивая города из куличиков, а кто-то крайне громко носился по берегу и плескался среди кувшинок... Нет, пожалуй, те же ребята духовно оставались здесь. Улыбка невольно растягивалась робкой ниточкой.       Оливия склонилось над речной гладью, ступая носочками кед по мокрому песку ближе и ближе к воде. Она едва заметно дрожала, порой радостно прикрякивая, когда замечала что-то, что спустя время осталось таким же, как она — прежним. Оливия оборачивалась сейчас ещё резче, с увлечением, теперь точно походя на нетерпеливую птичку. — Чё ты там разлёгся как на курорте?!       По-своему скрипуче-противный голос с силой вырвал из замерших на месте мыслей. Оно, на удивление, и правильно: валяться в песке, среди каких-то муравьёв и букашек, было, мягко говоря, незапланированным мероприятием.       Только зашевелились ноги, как коленки заныли какой-то тяжёлой болью вперемешку с колючим жжением. Ботан зашипел, сквозь зубы раздосадованно выкинул парочку «блинов». Посмотрел — увидел большие кровавые полоски, распластавшиеся по огрубевшей коже. Вокруг них мутнело одно бордово-серое пятно — грязь и земля, смешавшиеся с ссадиной. Ни перекиси, ни зелёнки, ни йода... Кто ж знал, что так получится!.. — Ампутировать будем? — рявкнула Оливия, с кипящим раздражением глядя на друга, который кривил лицо так, будто пребывал в предсмертной агонии. — Можно подумать, у тебя открытый перелом... Царапины никогда не видел? Глаза изучили Оливию с ног до головы: рваные раны алели на тупых вершинах локтей, колени точно так же были содраны в кровь, но лицо выражало строгую невозмутимость. Подруга свернула на груди руки «кренделем», лишь иногда почёсывая содранную кожу на одном локте, щурясь от мерзкого пощипывания. Ногти, собравшие под себя песок и прочую дорожную пыль, расчёсывали царапины, но Оливию точно не волновали: она продолжала косится краем глаза то на друга, то снова в речку. Поразительная непоколебимость. Поразительная. — А говорят, друзья на дороге не валяются. Вставай, кому сказала! — Оливия топнула ногой, снова подняв облако пыли. Ботан нехотя подплёлся к ней, прекрасно понимая, что испортил всё сам, и в частности себе — Стар чувствовала себя лучше некуда: улыбалась, растягивая румяные от восторга щёки, со светящейся лаской разглядывала камыши, в которых всегда было много-много лягушек... Понимала, что речка течёт по-прежнему, не уставая, оставляя в себе всё, как есть. В конце концов-то, они ехали сюда за ней, а не чтобы навернуться с холма из-за чьей-то невнимательности!.. И, если честно, больше всего поражало, что именно Оливия отдалась всесильной ностальгии, одолевающей даже свирепую досаду от неприятных приключений. Рано в этом году наступило чудо. — А тарзанку помнишь?! Я помню! Ты помнишь? — Оливия прыгала на месте, тянула за руку на второй пляж, где когда-то давным-давно провисала верёвочка с привязанной палкой. Верёвочка с привязанной палкой! Даже звучит слишком просто. Но Оливия придавала такому сочетанию огромное значение. Одной лишь интонацией. Ботан устало улыбался, молча кивал... и медленно погибал. Колени жутко ныли и скромно подсказывали, что на тарзанке покататься получится только через свой же труп. Пока бодрый кружащийся волчок вёл за собой на скрытый от людей пляж, приходилось переубеждать себя, что эти ссадины на коленках — не первое и не последнее суровое испытание жизни. — А велосипеды?.. — спрашивает Ботан, глядя на удаляющуюся груду цветного металла. — Да оставь ты их! Кому здесь нужны эти старые развалюхи?!

***

      Знакомые камыши. Знакомые заросли. Через них всегда приходилось пробираться на второй пляж, скрытый от людей. Они всегда шелестели особенно приятно. Особенно интимно. Эти заросли камышей разделяли два мира: забитый чересчур громкими отпрысками и полный размеренного умиротворения, где словно бы и время тянулось медленнее.       А то катание на тарзанке запомнилось чётко. Детская беззаботность мягко ухала из разных уголков воспоминаний, но тарзанка отразилась ярче всего.

***

      Пляж был наполовину завален какими-то обчищенными брёвнами, хворостом и даже шинами. Вдалеке, возле воды, стоял пустой трактор, блестящий на солнышке. Почему — было не понятно. Но зато не надо было много думать, чтобы понять одну вещь — пляж давно оприходован цивилизацией. Цивилизацией строителей. Может, тут строили набережную. Может, кто-то выкупил этот пляжный участок, и ещё через пару лет тут будет стоять какая-нибудь дешёвая банька. Тишина витала мёртвая, разбавляемая лишь журчанием воды и бульканьнем рыбёшек, но в ушах всё равно звучал оглушающий тракторный рокот, грязный смех строителей в перерывах между стройкой и хруст долголетних стволов. Всего этого не было, но чувствовалось здесь угнетающим громким призраком.       Терпеть этот гнёт оказалось невыполнимой задачей. Оливия остановилась как вкопанная, даже не вытащив из зарослей хлюпающий изнутри водой кед. Её взгляд скользил по каждой новой детали и надолго задерживался на ней, словно обрабатывая картинку в голове. Трактор, брёвна, валежник... Валежник, брёвна, трактор. Глаза нервно забегали туда-сюда. Они уже смотрели не столько с безмолвным удивлением, сколько с абсолютной сокрушённостью, потерянностью в каждой песчинке этого пляжа. Родного пляжа, куда раньше не ступала нога человека, не то что строителя!.. — Это чё такое?.. Вопрос Оливии прошелестел еле-еле, но так обречённо, что в горле невольно встал вязкий ком. Ботан поправил очки, медленно сглотнув. Осматриваться и самому не узнавать вроде бы совсем близкий сердцу пляж — это, наверное, и есть то самое очередное суровое испытание жизни. Он берёг его в памяти, как дражайший хрустальный шар, где отражался вечер на тарзанке. В памяти картинки неслись быстро: полёт, падение, Оливия, удар ногами, крик... Оливия. Оливия, Оливия, Оливия. Самое тёплое пригрелось в голове пушистым котом, крадущимся через каждую мысль о том вечере. Оливия. Он тогда наконец-то впервые был близок к ней так, как не был никогда более. В её объятии. Именно здесь. Именно на этом пляже. Именно прохладным вечером. Первым вечером, который стал в этой деревне лучшим, что приходилось переживать. Шелест камышей, речной запах и полное уединение — то, что хранилось в потайном местечке сердца под самым крепким замком. Оливия. Оливия была этим замком. Самым желанным и до безумия любимым. И особенно любимым — тем вечером на тарзанке.       Где теперь тот пляж?.. Это уже совсем не тот, это другой... Перекопанный и подготовленный к стройке. Вроде бы в таком глухом месте особо ничего грандиозного не возведёшь, но в душе разгорелась невыносимая горечь обиды, как будто уже завтра здесь будет выстроен огромный мегаполис.       Оливия подплелась к поваленному в воду дереву, стукнув ладонью по толстому стволу. В один хлопок была вложена вся злость на то, что сейчас оно валяется здесь: полузатонувшее, занимающее уж слишком много места и точно спиленное строителями: разрез был ровным, сразу выдающим следы рычащей бензопилы. Это было то дерево, на котором в своё время висела тарзанка. Чёрт теперь знает, есть ли она на своей ветке... Вдруг тираны-вторженцы спилили ствол прямо с ней, даже не задавшись вопросом, откуда она здесь, и сейчас верёвочка с палочкой гниёт в водорослях где-то под водой?.. А если её наоборот содрали, разорвали и выкинули, пару раз покрыв трёхэтажным матом?.. Даже неизвестно, что лучше. — Тарзанка... — шепчет Ботан, подойдя к одной лишь иве, оставшейся в строю, и, оперевшись спиной на шершавый ствол, опускается на землю, как подстреленный зверёк. Оливия глядит на него с нескрываемым сожалением. Обычно она умело ограждалась маской безразличия, хмыкала и делала вид, что ничего не произошло (и, по всей видимости, думала, что эту аферу она проворачивает совершенно незаметно), а сейчас её плечи поникли, движения стали ленивыми, а глаза — стеклянными, будто она вот-вот расплачется. Смотрела прямо в душу. Такой осознанно-печальный взгляд иногда бывает у собак. Снизу вверх. И хоть Оливия сама сейчас стояла над Ботаном, глядела на него с высоты своего роста, но создавалось тоскливое впечатление, что это она сейчас лежит на сырой земле — поверженная и старающаяся из последних сил задержать взгляд на товарище, прижавшемуся к ней, как к последней драгоценности. Оливия единственная уцелела с того чудесного дня. Прежняя. — Да та тарзанка вообще хреновая была!.. Там верёвка на соплях держалась... А палка... ладони колола, вся в сучьях была... Так, одно слово, тарзанка эта... Отговорку ищет. Молодец.       Оливия двинулась чуть в сторону — к нескольким огромным пирамидам из брёвен, лежавших возле самого края берега и подготовленных к стройке. С умным видом Стар осматривала их, стучала костяшками пальцев по коре, точно сейчас самостоятельно примется за строительство... А потом поставила на одну пирамиду ногу. Осторожно, стоя на месте прочно, как циркачка, но поставила. Точно искала приключений на свою... голову! Усмехнулась. — Во, мы щас вместо тарзанки новую развлекаловку найдём. Ботан сразу оживился, вытянул шею... Лицо исказило сначала недоумение, потом его сменили удивлённо приподнятые брови, а ещё через несколько минут — скорое осознание: — Оливия! Тебе туда зачем лезть?! Упадёшь, упадёшь же точно!.. — крикнул он, показывая руками то на брёвна, то на Оливию. — А кто сказал, что я туда полезу? — комично прыснула та. Её нога с силой толкнула брёвнышко, выпирающее из общей пирамиды. Цокнув о другие, оно выпало с другой стороны, перекосив весьма непрочное строение, покатилось вниз по возвышавшемуся берегу и, подняв брызги, с хлопком упало в воду. — Мы щас эту стену расхреначим, — поставив руки в боки, произнесла Оливия. Утверждение звучало с таким предвкушением, что грандиозность планов ощущалась в полной мере. — Ибо нехер тут свои порядки наводить. Мстить. Ей хотелось мстить за пляж и рушить строительские заготовки, чтобы показать, кто здесь настоящий хозяин. — Оливия! Ты же разумный человек... Зачем? А если сейчас облава будет?!.. А если нас поймают?! — Голос Ботана сорвался на панические нотки. — Не трогай брё... Оливия замерла. — Разумный человек? Из типичной речи пробудившегося в друге чересчур заботливого родителя она выловила лишь одно словосочетание. «Разумный человек». Это, наверное, обзывательство, в её случае?.. — Как ты сказал, ещё раз?.. — Она словно насмехалась, уточняя это простое обращение, которого раннее никогда не слышала в свою сторону. — Опасно рушить... Ты же разумный... человек... — пробормотал Ботан. Он даже будто бы подвоха не видел! — Ты хочешь сказать, что я — разумный человек?.. Что я — разумный человек?.. — Улыбка растягивалась на лице всё шире. — И поэтому я не могу разворошить тут всё к чертям собачьим?.. — Оливия, хватит крутить свои экивоки!.. Не трогай брёвна, здесь строй... — Бота-а-ан!.. — с колкой насмешкой протянула Стар. — Ловлю на слове! Спорим, что даже хомо саспенс может разрушить эти пирамиды Херопса? — Саспенс сейчас наводишь ты!.. — Ответный крик получился таким визгливым, что Оливия даже отшатнулась. —Хомо сапиенс... И пирамиды Хеопса... — Ботан произнёс поправку тихо, почти шёпотом. Но точно знал — его услышали. И благополучно проигнорировали.       Средний палец нужен был Оливии не более чем для того, чтобы периодически ставить друга на место. И выходило так, что против лома не было приёма. Ботан напряжённо сверлил подругу взглядом, протирая потный лоб рукавом своей рубашки. Если бы его паранойя накалилась всего на пару градусов сильнее, он запросто мог бы вырваться из-под ивы, схватить Оливию за руку и откинуть куда подальше от этих брёвнышек... но это не то время. Оливия — бдительная особа. Как дикая кошка, она была бы готова к любому удару, а значит, и к любому отпору. Надо выбрать момент получше... Или дождаться, пока палящее солнце закатится за облако?.. — Вот так вот! — Теперь Оливия выталкивала брёвна вручную, смотрела, как рушатся эти недо-постройки, и сладко улыбалась. Стволы катились в воду, чуть ли не укладываясь друг за дружкой мостиком, сотрясали воду... Кажется, Оливия краем глаза увидела, как даже из прибрежных островков травы выскакивали лягушки, в панике покидая свои укрытия под бревенчатым обвалом. А сколько триумфа горело в её глазах!.. Каждое вывернутое из стены брёвнышко приносило столько удовольствия, что иногда Оливия даже отрывалась от своих хулиганских проделок, претерпевая новую волну наслаждения: потягивалась, сверкающим взглядом смотрела куда-то вдаль, на рукав речки, уходящий за поворот, восклицала что-то вроде «а-ап!» и продолжала работу с бóльшим усердием. Безусловно, на этом пляже и в данную минуту она воображала себя главным героем. Героем, ломающим стену в прошлое, где никаких бревён не было — только уют, покой и журчание речки... — Про тринадцатый подвиг Геракла слыхал? — жизнерадостно, с полнотой собственного достоинства, гаркнула Оливия. Ботан молчал. Схватившись за голову, он наблюдал за бесконечным движением брёвен, и с ужасом понимал, что остановить эту анархию, пожалуй, не удасться. Понимал ещё одно — про тринадцатый подвиг он не слыхал. И вряд ли мог такой надменно-хвастливый намёк нарицать подвигом. Геракл стройку грекам не портил, насколько не подводила память.       За этим трусливым мальчишкой было крайне увлекательно наблюдать: Оливия видела, как он жался к стволу с каждым выброшенным в воду бревном, и слышала, как любой хруст заставлял его пугливый стон беспрепятственно вырываться из груди, трепетно вздымающейся вверх-вниз. Любопытное получалось сочетание участников бандитской банды: одна — разносила пляж в щепки, не оставляя шансов бедным строителям, а другой — дрожал под ивой, вздрагивая от каждого шороха. — Идут! Идут! Накрыли, гады! — сквозь зубы выбросила Оливия и вприпрыжку сорвалась с места, по-страусиному вознося ноги над песком. — Я говорил! Я говорил тебе! — Ботан сорвался на неустойчиво высокий крик, вскочил, спрятался за тоненький ствол, вцепившись в него всей пятернёй... Еле держался на дрожащих ногах. Вот-вот упал бы в песок и точно больше бы не поднялся. — В камыши, бегом, в камыши!!! — Да шучу, шучу-у-у... — По пляжу разлился издевательский гогот. На плечо Ботана легла тяжёлая ладонь. — Чё ты так завёлся, будто тебя под расстрельную статью подвели?! — Оливия! — Ботан обвиняюще уставился на подругу, сгорбился, обмяк и присел на корточки, то ли смеясь, то ли плача, не в силах справиться с минувшим мандражем, который ещё совсем не покинул тело — ладони тряслись так же, как и колени. — Не ссы, не покроют. А если покроют... — Оливия задумалась, скептически прищурившись. — Пусть только попробуют!.. — Показала кулак. Стар снова кинулась к брёвнам, хохоча от восторга. Оставалась последняя пирамидка... Одна-единственная. Ставящая точку на незапланированных злодеяниях и огромное двоеточие на переполняющие эмоции. Столько всего роилось внутри, визжало, звенело... Как после очень хороших проказ обычно и происходит, когда злорадство шипит, пенится и льётся через край. — Нет, всё, остановись!!! Ботан вдруг чуть ли не на четвереньках кинулся к Оливии, вскочил и поставил хилые ручонки на пирамиду. Можно подумать, поможет!.. — Я не разрешаю тебе. Не разрешаю! — крикнул он своим сорвавшимся голоском и мотнул головой. В брёвна вцепился с таким отчаянием, будто стоит над обрывом, и только они могут его спасти его от верной смерти. — А я... разрешаю! — снова гоготнула Оливия замогильным, до костей пробирающим хохотом, столкнув дрожащие ладони с пирамиды, и упруго поставив свои. — Ботан, ты не понима-а-аешь, какое спасибо мне за это скажешь сам! — А какое спасибо тебе скажут строители, когда окружат за твоей спиной втихую!.. — Ботан тараторил так быстро, что едва успел схватить воздух ртом, чтобы продолжить дальше: — Кончай права качать, влипнем оба по самую шею!.. — Это не мы вторглись на их строительство хорóм, а они вторглись на наш пляж! На наш пляж, как ты не понимаешь?! — Оливия повысила тон, точно на демонстрации. — Мы берегли его в секрете, за грёбанными камышами, и ты считаешь, что эти хреновы жёлтые каски могут въехать сюда на своём тракторе?! — Может быть, они на нём въехали, потому что не заметили таблички с подписью о том, что этот пляж только твой?! Оливия была взбешена до крайней точки кипения, и оставалось лишь бояться за трактор, так соблазнительно стоящий возле воды, но до этого она, видимо, не догадалась. Стар открыла рот, уже было собираясь огрызнуться вновь, но аргументов оказалось не так много. Вместо этого закатила глаза и измученно выдохнула: — Если ты сейчас не двинешься на пару шагов вправо, то это бревно полетит в твою сторону... — Оливия махнула в воздухе указательным пальцем. — Без зазрения совести! Ботан отпрыгнул от пирамиды назад, чуть ближе к берегу, и широко расставил руки, встав в останавливающую позу: — Не пущу. — Ботан, я же сейчас толкну бревно! — Я знаю, что не толкнёшь!.. — Ботан тряс руками, снова твёрдо ставя их, и был похож на загнанного ягнёнка, который упирается немощными копытцами в землю, пока его не поймали и не увели на забой. Лицо Оливии исказилось в широкой ироничной ухмылке. Одна бровь вопросительно скользнула наверх. Изнуряющий взгляд. Под таким выстоять было трудно. — Как осмелел... Уверен?       Брёвнышко соскочило с общей кучи. Оливия, скрючившись чуть ли не вчетверо, толкнула его с ещё более мощным злорадством, только удвоившимся и разыгравшимся теперь совсем не на шутку. Ботан пискнул и едва успел отпрянуть, чтобы окончательно не лишиться кожи на коленках... Край бревна зацепил носок кроссовок и развернул его в сторону, подкосив ногу. Деревяшка улетела в воду, утащив за собой бессильное тельце, которое что-то очень громко воскликнуло в унисон с водяными брызгами.       Оливия вжала шею в плечи, закрыв рот ладонями. Кажется, она содрогалась от беззвучного смеха, распирающего и победного. Ботан барахтался в водорослях, чуть ли не рыдая, жмурясь от невыносимого жжения коленных ссадин. Рядом плавало безвинное бревно. — Я тебя предупреждала! Предупреждала ведь! Ну ты... плавунец! — Стар примчалась к самому краю берега, встав на рельефный камешек, с которого особенно хорошо было видно очумевшего водяного среди кувшинок: мокрая рубашка и шорты прилипли к телу, волосы легли на лбу липкой шапкой, очки бились об песчаный подъём созданной волной, взбучившей воду. — На! — сквозь смех крикнула Оливия, потянулась за ними, подпрыгнула и кинула Ботану, водившему голову по сторонам. Нащупал руками. Нацепил. — С лёгким паром, дружище! С лёг-ким па-ром, с лёг-ким па...       Камешек как-то странно двинулся с места: пошатнулся, развернулся... и съехал по небольшому склону. Брызги взмыли ввысь. Бревно унесло куда-то под ивовые ветки, свисающие в воду. Не успев ничего сообразить, Оливия плюхнулась в водоросли рядом с товарищем. Смеяться больше не хотелось.       Ботан обернулся. Улыбку, внезапно изогнувшую губы, точнее можно было назвать только лыбой: оголённые зубы и высоко вскочившие уголки губ, снова создающие впечталение завязочек, как у маленьких детей. Улыбка у него такая была всегда, когда радость запредельно зашкаливала. Триумфальная улыбка. Злорадство — штука заразительная. — Что, за брёвнами ныряешь? — Чё ты лыбишься?! Ты давай, не... это! — остервенело прошипела Оливия, вылезая из скользкой трясины. Очень хотелось насолить. И она знала как: ногти царапнули коленки Ботана. Раздался оглушительный визг и последовавший за ним усталый стон. — Так-то! — Оливия щёлкнула товарища по носу. — Давай вылезать. Мне не нравится здесь купаться. — Она поморщилась и фыркнула. М-да. Впрочем, как обычно случается, шутка вмиг перестаёт быть шуткой, как только шутник сядет в калошу. Или, если быть честнее, в кувшинки.       Оливия, отряхнувшись, поднялась. Чёлка неприятно липла ко лбу. Всё стало казаться неприятным. Даже ссадины. Жутко щипали и разбухли. Брёвна кидать больше не хотелось. Ничего больше не хотелось. Нога со злобным шлепком встала на песок. Из-за спины прозвучала тихая просьба: — Помоги. Стар обернулась. Ботан по-прежнему сидел среди кубышек, не сдвинувшись с места ни на сантиметр. Его колени торчали из воды, и их положение, как оказалось, было гораздо хуже: по тонкой коже струились одна за другой кровавые капельки, прямо по фиолетово-жёлтым синякам, оттяпавшим себе чуть ли не половину голени. Шевелить ногами было невозможной задачей: ссадины сжимались, жгли и только больше кровоточили. Видать, по земле хорошо проехался... Или отомстить получилось слишком жестоко. — Руку. Тяжёлый выдох. Протянулась ладонь навстречу.       Вытягивать Ботана из речки оказалось не такой уж трудной мукой: на удивление, имея щуплое телосложение и умело изворачиваясь, подняться можно почти самостоятельно. Но руку не отпускал — страховка должна была быть. Градом текли слёзы, пока по ногам точно так же быстро бежали алые ручейки, смешанные с водой. Мерзко, гадко... Из грязных водорослей с таким вылезать было особенно страшно. — Сегодня явно не твой день, — цинично процедила сквозь зубы Оливия, глядя на на хромающего к иве друга.

***

      Свернувшись в три погибели, нужно было как-то отогреться. Тело, холодное и мокрое, почти не слушалось и без конца отекало, а все косточки скелета хрустели при малейшем движении. Рядом, уткнувшись головой в ивовый ствол и закинув руки за голову, пригрелось ещё одно — наглое, хулиганское и безжалостное. Но сегодняшние его приключения окончились так же внезапно, как и начались. Их результат сжался рядом: обессилевший и израненный, как после безумной схватки. Нужно было всего лишь доказать, что даже хомо сапиенс совершают подвиги по защите пляжа, какими бы неуместными они ни были. Если бы не нашлось чересчур законопослушных противников, во имя порядка ставя себя под бревно, всё прошло бы куда лучше. В воздухе вот уже как пару минут висела чересчур тягучая и долгая пауза. Оливия ухмыльнулась. Она знала, чем её разбавить. — Ноги болят? — прозвучал вдруг вопрос. Почти шёпотом, слившись с шорохом листьев на дереве. Но прозвучал. И что-то внутри замкнуло. Нежное, журчащее, холодное... Что-то давнее. Речка. Камыши. Тарзанка. Ботан медленно развернулся. Секунд пять он молча смотрел Оливии в глаза, где в карем цвете отражалась речка за спиной. Большая. Родная. Та самая, из прошлого. Возможно, там даже ещё мелькают детские силуэты. В общей тоске захваченного стройкой пляжа было не замечено важное — детство здесь осталось прежним. — Нет, — одними губами произнёс он. Расплываясь в улыбке, покачал головой. — Звучит неправдоподобно! — Оливия упоённо хекнула. Он понял. — Правдоподобно. Его голова легла на близкое плечо, прикрытое чёрной подушкой спутанных и всё ещё влажных локонов. Хрустальная слезинка скатилась по щеке. Клетчатый сине-красный рукав обвил шею и бережно прижал к себе. Брёвна стукнулись друг о друга в воде где-то поблизости. Оказывается, деревянной стены больше не осталось. Шалость удалась. Речка одобрительно булькнула совсем рядом. Совсем рядом.

Стиснув зубы, нахмурив брови, Мы уже не упустим шанс... Неужели никто не ловит и не ищет нас?