thunderous

Промозглый ветер наносит снег прямо в лицо, заставляя щуриться. Погода никак не желает успокаиваться, являет свою неудержимость на полную катушку. Русская Сибирь и без этого никогда не была приветливым и дружелюбным местом, а зимой и подавно. Мороз сковывает руки и ноги, несмотря на не один слой одежды. Хочется натянуть на себя еще что-то, чтобы пальцы хоть на каплю отмерзли, но тогда велик риск под тяжестью тканей свалиться куда-нибудь в сугроб и там и замерзнуть. Он не любил это место, хоть такие всегда его привлекали. Буйством стихии. Именно это — не смог полюбить. Слишком многое на своих просторах приняло, за что можно его ненавидеть. Под многолетними снегами две жизни едва не захоронило. И этого оказывается более, чем достаточно, чтобы с дрожью в сердце ступать по сугробам. Судьба раз за разом, словно нарочно и терзая, заносила их сюда по какой-то причине. Заставляла вспомнить и вновь ощутить пробирающий до костей холод. Потерю. И смерть. И точно не скажешь, что кровь морозит в сосудах сильней, — зима или вечная горечь утраты. Засыпанный снегом утес снился ему тысячу раз. Как хреновый зацикленный в круг фильм, который никогда бы не захотелось увидеть вновь. И громкий вздох — то ли удивления то ли сожаления, конечно же, надуманный, подкинутый воображением, потому что издалека такое услышать невозможно, — когда под ногами больше не было опоры. И свист пули, расчертившей левый висок. И кровь. Кровь он помнил четче всего. Брызги алого на белоснежном покрывале зимней сибирской сказки. Без счастливого конца. И крик помнил. Свой. Истошный. Мысль тогда в голове, где пусто вдруг стало и тихо-тихо, стерильно, кто-то совсем с ума сошел так вопить. Оказалось, с ума сошел он. И боль. Будто с цепи сорвалась. Росчерками все того же ярко алого бесновалась сначала внутри, острым чем-то внутренности, не жалея, превращая в кашу. А потом, вырывалась рьяно, безумно, когда портить ничего не осталось. И холод. И сырость. И чертовы эти сугробы, в которых увяз по пояс, рванув спасать то, что никто больше на целом свете спасти не мог. Не помнит руки, которые держали его на краю обрыва. Не помнит слезы, тут же стывшие на щеках и маленькими льдинками летевшие вниз. Туда, куда и самому впору было броситься. Хотел бы свалить все на воображение, так память голову задирает — не позволяет никому свои лавры отдать и подробности забыть. Снег скрипит под чужими тяжелыми ботинками, отвлекая от мыслей и возвращая в реальность. Здесь еще хуже. Здесь совсем непонятно, кто из них все-таки — мертв. Он знал, что Чонгук появится. Когда тот пропал со всех мыслимых и не очень радаров, сомнений не оставалось. Так глубоко залечь на дно он мог в одном месте. Его тоже по какой-то причине вечно сюда тянуло. Они мазохисты оба, наверное. Скрепя сердце, запрыгивая в частный самолет и никому ничего не объясняя, по крайней мере, на это очень надеялся Чимин. Становится будто бы холоднее. Чимин ведет плечом. Ежится. Чон подходит сзади и равнодушно скользит по нему взглядом. Пустым совершенно. Холоднее любого здешнего мороза. Он как будто и не удивлен совсем. Как будто это само собой разумеющееся, что Чимин здесь. А Чимин сомневался до последнего, пока не увяз в снегу и не заморозил легкие первым вздохом. Чимину хочется верить, они оба оказались в этом месте не зря. На краю. Пак не наивен, но почему-то Чонгук, лишившийся сам себя, появился именно среди холода и ветра, осыпаемый снежной крошкой, где когда-то его уже терял Чимин. Чонгук, смотревший в даль, силился что-то в ней разглядеть. Ведь силился, да? Тишина больше не давит. Давит недосказанность. Холод пробирает по-прежнему до костей. А Чон Чонгук молчит и не спускает глаз с горизонта. Чимин молчит тоже, не зная, какой реакции дождется, если нарушит все сейчас между ними. Сжимает кулаки в карманах штанов. Меж пальцев скользит что-то металлическое. Надо же, он и забыл, как на нервяке пихнул его в карман. Гладкая поверхность греет продрогшие пальцы, и тепло поднимается выше. Все это по-настоящему. Ничего нового сумерки, надвигающиеся с востока, не приносят. Ни угрозы, ни страха, ни смерти. Чимин, признаться, ее ждет. Отчетливо в ушах еще звенит предупреждение на глаза больше не попадаться. Когда он вообще его слушался. Не припомнит и дня, когда мало-мальски разумные доводы побеждали врожденных слабоумие и отвагу. Спустя минуты (часы?), Чонгук разворачивается. Сделав два шага, оглядывается. Чимин мог бы поклясться, что собирается с мыслями и подбирает слова. Чимин мог бы поклясться, что ожидает в этот момент грома. И молнию, напополам расчертившую бы грязно-серое сибирское небо. Когда этого не происходит, он даже сожалеет, ведь слова Чонгука не лучше. — Ты, видимо, плохо расслышал, — Пак вообще, кроме гула шумящей крови в ушах, ни капли не слышит, но его голос — всегда стуком собственного сердца. Не пропустишь. — Следующий раз станет для тебя последним. Ему не поверить невозможно. И, вправду, убьет. Каким чудом только Чимин умудрился избежать этой участи раньше. Забывает в моменте, как умирал. Умирал, глядя в не узнающие его родные глаза. Умирал сейчас, даже в отчаянии не предпринимая попыток выжить. Чонгук уходит, его удаляющаяся спина громе слов говорит — разговор закончен. Вроде как навсегда. Снег как ни в чем не бывало скрипит под его ногами. Чимин по его примеру силится в дали для себя что-то найти. Тьма плавно стелется, смазывая горизонт. Грозится поглотить и его. Ни одного проблеска в этой вечерней хмари, предвещающей бурю.

***

— Почему не расскажешь? — ставшая почти родной женщина закутывает его во второе одеяло, недовольно хмурясь на стучащие зубы. Тут же хвостом вертит в ногах вредный пес. Чимину так холодно, что даже руку из-под одеял не вытащить, чтобы потрепать требующего ласки пушистого друга. И когда он таким вдруг любящим стал? Сколько его помнит, вечно гордая морда кверху вздернута и взгляд льдисто-голубых глаз свысока. — Вы его знаете не хуже меня — не поверит, — вздыхает Чимин, вновь содрогаясь. — А если попытается, чисто из упрямства встанет рогом, доказывая обратное. Хозяйка кивает, ведь Чимин прав. — Я видела вас обоих в худшие моменты жизни, — ставит перед ним чашку горячего чая с какими-то травами, названия которых Пак ни в жизнь не выговорит. — И тогда сомнений, что с ним все будет в порядке, не возникало. Теперь же…. — женщина осекается, будто бы думая, озвучивать ему, что на уме, или нет, — теперь я не знаю. Чимин содрогается теперь уже не от холода. Его собственная вера тоже шатается, как бычок на тонкой досочке из русских сказок. — Я его не узнаю, — добавляет почти шепотом то, что крышку гроба его самообладания захлопывает. Рваный вздох, почти всхлип, вырывается как-то лишком резко. Слез нет, хотя им тут самое место. Момент подходящий. Пес тут же, носом разгребая все слои замотанной вокруг Чимина ткани, тычется в сцепленные ладони. Паку бы удивиться — никогда таких нежностей за ним не водилось, но, видимо, и его новое поведение хозяина вводит в уныние. Чимин гладит его, чешет за ушами и находит в себе крохи хоть каких-нибудь чувств, чтобы разделить это сострадание на них двоих. Внезапно вспоминается вещица, до сих пор лежащая в кармане. Ругает себя за неосмотрительность, ведь так и потерять мог! Женщина с интересом наблюдает за его копошением, пока Пак пытается выудить из узких штанов тонкую цепочку. На ней болтается тонкое кольцо из черного золота. Чимин по привычке проходится пальцем по внутреннему краю — там, ему верится, еще хранится отпечаток касания того, кто отдал Чимину вещь на хранение. А с ней и сердце, и запертую в нем любовь. Извилистой молнией с вкраплением синего тянется по ободу гравировка. Свет, которому он позволил разбавить тьму своей жизни. Чимин невольно взглядом цепляется за собственную ладонь, за белым золотом обрамляющее палец точно такое же напоминание. О тьме, что его личный свет удерживал в мягких объятиях. Хозяйка понимает все без слов. — Он обещал вернуться за ним, — Чимин выдает, как самую сокровенную тайну, ведь они оба знают — если обещал, слово сдержит, чего бы ему это не стоило. Сжимает в ладони нагретый металл, зажмурившись. Где-то над пустынным обрывом мелькает молния и режет напополам небо, освещая мгновением мягкое покрывало нетронутого пушистого снега.