Мёртвая зыбь

И тот, кто садится по правую руку, всегда со мной говорит, А тот, кто садится по левую руку – молчит. Белая Гвардия, "Сто лет одиночества".

– Вы здесь? Голос у Олафа был полон такой тоски, что Руперт, дремавший в кресле, немедленно кинулся к своему адмиралу. Кальдмеер лежал неподвижно. То ли берёг раненое плечо, то ли не находил сил, чтобы подняться. По бескровному лицу скользили лёгкие тени – за окном начинался снег. В комнате пахло зимой, горечью тинктур и старой мебелью. Снаружи замерли в безветрии ветви старого клёна. Птицы молчали – с наступлением холодов в Хексберг остались только чайки, но они спали, а море было слишком далеко, чтобы его услышать. Израненный ясень клонился к окну. Голые ветви бессильно царапали стекло. Глубокие тени в трещинах коры были особенно черны по сравнению со светлой древесиной расщепленного молнией ствола. Адмирала можно было принять за мертвеца – если бы не глаза, лихорадочно поблескивающие в полумраке. Руппи опустился на краешек кровати и коснулся высокого белого лба. – Я с вами, Олаф. У вас жар, – должно быть, он произнёс это слишком громко – адмирал едва заметно поморщился. – Я позову врача. – Нет-нет, не нужно, – поспешно возразил Кальдмеер. – Прошу, останьтесь. Руперт заметил, как у адмирала дрогнули пальцы, будто тот хотел, но не решился взять его за руку, и сердце сжалось. – Я не уйду, – лейтенант сглотнул ставший в горле ком. Никогда прежде он не видел Ледяного таким уязвимым, даже... Испуганным? Ночь давно перевалила за середину, и, пусть из-за снега и луны в прорехе облаков казалась светлой, большинство людей уходили из жизни именно в это время. Исключая тех, кто погибал на войне. – Воды? – Да, пожалуйста, – негромко отозвался Олаф. Руперт потянулся к графину на столике в изголовье, и тут заметил то, от чего будто ледяная рука погладила рёбра изнутри. Олаф смотрел не на него. Застывший взгляд воспаленных глаз был устремлен поверх плеча фок Фельсенбурга. Туда, где в полухорне от дома Вальдеса билось о подножье Хексберг море. С ясностью, которую Руперт не испытывал ни разу за свою короткую жизнь, он понял – ему нельзя оборачиваться. Иначе он пропал. Едва дыша, он наполнил стакан и поднёс к сухим губам своего адмирала. Они были в комнате не одни. В этот глухой час, время спящих и мертвецов, за Олафом пришли те, кого он звал, повторяя в бреду имена кораблей и людей. Стало зябко. Комната казалась выстывшей, как бывает с помещениями ещё не заброшенными, но теми, куда жильцы уже не вернутся. Нижняя рубашка адмирала потемнела от пота, он был ледяной и солёный, как морская вода. Руперт испугался, что если сейчас уйдёт, Олаф утонет. Ему никогда не бывало так страшно в бою. Это был тот враг, против которого бессильна шпага. Но, окажись он на месте адмирала, Олаф сражался бы за него до последнего. Их только двое осталось, последних моряков "Ноордкроне". А те, кого приняло море, стояли молчаливой шеренгой вдоль стен. Руперт видел их отражения в затопивших радужку зрачках своего адмирала. – Это не ваша вина, что вы не отправились с ними. Только моя, – прошептал адъютант, стискивая ледяную ладонь Кальдмеера. Сердце билось в горле, наполняя Руппи горячим, мучительным ощущением того, что он ещё жив. Что же делать? Позвать Вальдеса, этого язычника с горячими глазами, который привык смеяться смерти в лицо? "Он враг", – напомнил себе Руперт. "Мы родились по разные стороны границы, и этого ничто не изменит. Вальдес и так сделал больше, чем должен. Он вышел в море под алыми знамёнами. Кровников не берут в плен, а он приютил нас. Да и вряд ли он сейчас дома. Все талигойские моряки сейчас празднуют Зимний Излом – и гибель нашего флота. Руппи бы мог зажечь четыре свечи, если бы о ритуалах, передающихся из уст в уста, писали в книгах. Он прочитал их в множестве, изучая талиг. Но это бы не помогло. Моряки не возвращались за живыми с того света. Они взлетели со скал чайками, не вьющими гнёзд. "Здесь всегда кто-нибудь гостит", – слова Вальдеса заиграли новыми, жуткими красками. Мертвецы ждали, укрытые тенями самой длинной ночи в году, и желали забрать с собой его адмирала. И тогда Руперт принял решение. – Я пойду с вами. Вам ведь не важны чины, лишь то, что мы ступали с вами по одной палубе. Кажется, Олаф потерял сознание, и Руппи был малодушно этому рад. Если бы адмирал попробовал его остановить, воспротивиться ему было бы тяжело. Руперт поднялся на ноги. На потолке заколыхались выбитые луной тени. Поправив сбившееся одеяло, он вышел из комнаты. Дом был пуст, и юношу никто не остановил. Мертвецы следовали за ним, невидимые и неслышные. Руппи переступил порог и начал спускаться к морю. Снег прекратился. В лицо ударил невесть откуда налетевший порыв ветра. К ногам Руперта упала сорванная с неба чайка. Птица была ещё жива. В страшной тишине она забила сломанными крыльями, разбрасывая окрест тёмный песок в сгустках крови. Руперт обошёл мёртвую птицу по широкой дуге. По небу бесшумно скользила тень. Лунный свет померк, а затем исчез вовсе. Снеговая туча, чей хвост терялся у берегов Дриксен, пожирала талигойские звёзды. Руперт сглотнул ставшую горькой слюну и продолжил путь вслепую. Море рокотало где-то внизу. Если бы не этот звук, мерный, как дыхание исполинского зверя, в его существовании можно было усомниться. Нет. Нельзя. Руппи всё равно бы чувствовал его, невидимое и необъятное. Тьму в темноте. Живую, безмолвно зовущую к себе. В ледяные глубины, где обрастают ракушечником обугленные остовы кораблей. Множество немигающих глаз смотрели на Руперта. Их взгляды подталкивали его вперёд, к кромке воды. Будто ледяные ладони колотили по плечам и спине: давай, смелее, осталось совсем немного. Руперт сделал ещё шаг. И ещё. Он понял, что море – прямо перед ним. Прибой лизнул мыски сапог, и в тоже мгновение за спиной раздался голос: – Стоило мне отлучиться – и вот у меня полный дом мертвецов! А я, знаете ли, предпочитаю оставлять их морю. Ваше счастье, фок Фельсенбург, что я вернулся раньше обычного. Слишком звонкий, слишком живой голос для этого стылого побережья. Ощущение чужих взглядов пропало, будто сорванное порывом ветра. В сплошном пологе туч наметилась брешь, лунный свет пролился на волны, собранные в складки мёртвой зыбью. У Руперта подкосились ноги, он упал бы, прямо на линию прибоя, в ледяную воду – но его подхватили под локоть и развернули к себе лицом. Прочь от моря. Вальдес едва запыхался, но, похоже, бежал всю дорогу. По следам на снегу. Глаза у вице-адмирала были чернющие и не предвещали ничего хорошего. – За что я ненавижу эсператизм, так это за непременную жертвенность! Пострадаю за ближнего, а? А в вашу благородную голову не приходило, каково будет адмиралу потерять своего последнего офицера? Злая пощёчина обожгла щёку. Руперт часто заморгал, дёрнулся, но хватка у Бешеного была железной. – Отпустите... Меня, – выдавил из себя Руппи, поразившись тому, насколько хрипло звучит его голос. Несколько секунд Вальдес пристально разглядывал его, затем сжалился и разжал пальцы. Покачал головой. – Надо было послать за мной. Излишняя гордость никого не красит. – Трусость тоже, – огрызнулся уязвлённый Руппи. Стыд прокатился по телу горячей волной, и скорбные образы мёртвых моряков истаяли окончательно. Осталась только прошедшая на убыль луна, предрассветное море и глухая тоска. В изнеможении Руперт опустился на песок. – А тут вы ошибаетесь, моему дорогому Бе-Ме она удивительно к лицу. На плечо легла ладонь. Слишком горячая для зябкого хексбергского Излома. Даже не поднимая головы, Руперт знал, что Бешеный улыбается нехорошей улыбкой и смотрит на выход из залива. На всех флотах теряли друзей и презирали предателей. Нужно было что-то сказать. Поблагодарить – ведь Вальдес спас ему жизнь. Но слова застревали в горле, и Руперт спросил неожиданно для себя: – Скажите, почему у вас нет адъютанта? Слишком одиноким Бешеный казался на этом пустом побережье. Руперта ждал его адмирал, а Вальдеса – не ждал никто. Лицо вице-адмирала застыло. Будто вынырнула из глубины незаметная обычно бергерская половина и приморозила широко раздвинутые губы. – Ошибаетесь. Предназначенный мне унар Паоло не явился к месту службы, но я не оставляю надежды. Руперт сглотнул – и ничего не ответил. Перед глазами стояла бьющаяся в агонии чайка. Только сейчас он наконец осознал, насколько ему холодно. Из дома он выскочил в одной рубашке. Когда планируешь умереть, не особо задумываешься о таких вещах. Глухой предрассветный час подходил к концу. Вокруг стало чуть светлее. Над крепостью Хексберг проклюнулась заря. Вальдес смотрел только на море. – Не люблю рассвет. Есть в нём что-то удручающе благочестивое, – пробормотал он, обращаясь, кажется, больше к самому себе, и повысил голос. – Да вы совсем замёрзли, фок Фельсенбург. Идёмте домой. Оставим мёртвым мёртвое, а живое – живым. Вновь подхватив Руппи под локоть, Вальдес вздёрнул его на ноги. "А он ведь танцевал всю ночь, откуда у него только силы берутся", – вяло подумал Руперт. У него зуб не попадал на зуб, он едва переставлял ноги, и Бешеному приходилось тащить его на буксире. Чхать Бешеный хотел на холод. Солнце поднималось всё выше. Залитый светом город расстилал перед ними мощёные улицы. Вот впереди показался искалеченный клён, и над головой Руппи раздался голос его неутомимого спутника: – Вы нужны своему адмиралу. Не забывайте об этом, Руперт. Я не всегда буду рядом. В голосе Вальдеса прозвучала непривычная горечь. Руперт открыл было рот, чтобы о чем-то спросить – но марикьяре выпустил его руку, лучезарно улыбнулся и скрылся в доме. Фок Фельсенбургу ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Комнату Кальдмеера заливал нежный утренний свет. Лицо Олафа расслабилось, на щеках появился лёгкий румянец. Кризис минул. Ещё несколько дней – и рана схватится рубцом. Кто-то растопил камин, и в комнате было тепло и пахло смолистым деревом и чистыми простынями. Этажом ниже раздавались шаги и оживлённые голоса. Дом готовился встречать новый день. Он будет немного длиннее, чем минувший. Руперт опустился перед кроватью на колени, взял своего адмирала за руку и прижался губами к тыльной стороне ладони. – Прошу, простите меня. Вальдес прав. Я не оставлю вас, – произнёс он так, будто давал клятву. Олаф улыбнулся сквозь сон. Ему снились чайки.