Растопленный лед в разбившейся кружке

      Баллады о любви и страсти смешивались в голове, выходя тонким, протяжным стоном в унисон с частым скрипом кровати и растворяясь в темной пустоте. Юри чувствовал, как пылало в ярких ощущениях возбуждения тело и никак не мог насытиться. Словно каждое новое прикосновение накрывало с головой, не отпуская, побуждая желать еще больше. Еще быстрее. Еще резче.       Лунный свет, коснувшийся лица возлюбленного, позволял на миг забыть о чувстве тревоги и стыда от оставленного открытым окна. Редкая, вызывающая лишь искреннюю улыбку и чувство жара где-то в груди, красота в наготе мужчины позволяла забыть о холодном, бесчувственном взгляде. О глазах, застывших в ледяном взгляде недоумения, словно он не понимал, где находится и что делает.       Но вновь и вновь обращая внимание на ожидаемую гамму эмоций на лице партнера, он с сожалением для себя вспоминал одну важную вещь, положившую конец в начатых отношениях. Как бы он не желал того, как бы не мечтал, он не мог этого. Ни желать чего-то, ни мечтать о чем-то. Лишь видеть поставленную цель и предполагать, как дойти до нее. Карьера, лицо, отношения, общественное мнение. Все это делалось для вида и никаких эмоций не вызывало. Самая теплая или жаркая ночь, самые холодные крики и возгласы. Как много всего этого было в его жизни и как мало оно имело смысла.       Юри не хотел этого. Он не хотел себя презирать в очередной момент, когда именно его накрывали эмоции. Когда он видел взгляд Виктора, совершенно не поменявшийся в эмоциях. Когда он смотрел на самого Виктора, который не понимал, почему только что наслаждавшийся бурной ночью Юри кричал на него, не жалея связок, заставлял улыбнуться, затем лишь тихо плакал на его коленях, прося прощения, хоть и понимая, что толку в этом нет. Что он не обидится, не разозлится, не улыбнется и не заплачет. Будет лишь смотреть на него взглядом ребенка, никак не могущего изучить этот огромный, непонятный мир.       Затем все повторится опять. Отвернувшись друг от друга, забыв закрыть окно, под разными одеялами. Совершенно не знающие друг друга и не понимающие.       А затем холодное, безэмоциональное: — Доброе утро.       А после пронзительное: — Прости меня!       И все по кругу. Имело ли это смысл? Разве что в боли, которую они друг другу причиняли. Единственным отвлечением были тренировки или соревнования, чемпионаты, какие-нибудь другие мероприятия. Но иногда все срывалось. — Ты должен стараться! — и ведь повышенный тон Виктора был совсем не со злости от постоянных неудачных прыжков. Он был тренерским, ледяным, не значащим ничего. И Юри не обращал на него внимание, утопая в собственных воспоминаниях и вопросах.       Легкое скольжение, рывок вперед и двойной прыжок. Очередная неудача и ощутимая боль. Он прячется в воспоминаниях, проваливаясь в чувства своей первой влюбленности. Вместе с ней ощущения смущения, некоторой грусти.       В голове заиграл мужской голос знакомой ему песни. Вместе с тем чувство глубокой ностальгии побуждало хоть на секунд забыться в первом танце, исполнить любимый прыжок некогда любимого фигуриста, всегда занимавшего первые места.       Короткий разгон, небольшой поворот и четверной флип. Его фирменное движение. В то время, когда голова отказывала, тело помнило все до единого движения. Помнило такое внимательное выражение лица, не теряющее при том своей глубокой выразительности. Он сохранил свою идеальную копию его прыжков и комбинацию поворотов. Уже не помнил, сколько бессонных ночей тратил, повторяя вновь и вновь, словно именно эта программа показывала истинные чувства.       По окончанию его ждало лишь молчание. Неопределенный, впрочем, как и всегда, взгляд Виктора. И больше ничего.       Когда они вышли на улицу, большую часть покрыл белый снег. Падая большими хлопьями, он быстро замел собой все пространство и холодным прикосновением оставался на горящих щеках. — Юри, нам нужно расстаться, — его голос звучал словно издалека, раздаваясь с разных сторон, хотя стоял он непозволительно близко. — Имею ввиду, в отношениях. Я не смогу сейчас бросить тебя, как тренер, но после соревнований я навсегда уйду из твоей жизни.       Юри понимающе кивнул. Хоть и этот молчаливый кивок означал лишь согласие, Кацуки просто не хотел мириться с этой судьбой. Он хотел бороться. Бороться так, как учил его Виктор. До последнего.       Наступил важный момент подготовки к мужской произвольной программе. Хоть и данные соревнования по уровню были ничтожно малы в своей важности, для Юри они были последним шансом как-либо восстановить былые чувства и перестать задаваться вопросом, как все это началось. И возможно ли вернуть чувства Виктора.       Со временем они отдалились так, словно и не были знакомы. Кацуки с сожалением для себя понимал, почему Виктор когда-то выбрал его, как того, кого можно научить, даже если не всему, но многому. Время от времени он пересматривал видео с идеальной копией той программы. Программы Виктора. Они не говорили на эту тему никогда, но Юри всегда интересовал вопрос, что чувствовал Виктор на тот момент. Если чувствовал.       Возможно ли то, что именно на льду его чувства, его эмоции искренние? Что та улыбка не была поддельной, а восторг он все же ощущал, пусть и не показывал этого? Только сейчас Кацуки понимал, что все это время он тонул в собственных иллюзиях, не замечая Виктора вовсе. А Виктор был влюблен, но не в Юри. Он был влюблен в того, кого видел в коньках и легкой куртке. На льду. Он был влюблен в его движения, в выражение его лица. В плавность поднятых рук, в гибкость ног в прыжке и отбивающихся о лед коньков. И именно это помогло Кацуки осознать то, как он сможет пробудить хотя бы часть его настоящих чувств к себе или к чему-то другому. Не так важно, к чему. Главное, чтобы он понял, что мир не ограничен ледовой площадкой, на которую можно вынести, подобно мусору, страх, отчаяние, грусть, тревогу, счастье, надежду, веру, доброту. Сам того не замечая, он выносил все это на лед, думая, что флип, тулуп — любой другой вид прыжка — это что-то обыденное, что-то, что можно чувствовать только здесь. — Ты плачешь? — Юри по привычке позволял себе слишком многое, находясь наедине с ним. И сейчас, хрустальная, незаметная слеза, оставившая на его бледной коже тоненький след, заметно удивляла его. — Песня интересная, — все так же холодно отозвался он, плавным движением убрав руку Кацуки от себя. — Я сделаю перерыв, а ты тренируйся.       Возможно ли, что исполнение этой программы смогло как-то повлиять на него? Если одна лишь песня заставила проронить незаметную слезу, то что вызовет целое выступление? Юри надеялся хотя бы на улыбку. Может, тогда он бы заметил не тело, в заученных до тошноты движениях повторяющего одно и то же, а его самого. Если подумать, то во время выступления они никогда не сталкивались, смотря друг на друга. Юри точно знал, когда смотрел на Виктора.       Ночь сплошной бессонницей пролетала за очередной ночью. Сменялась днем, выливаясь в бессмыслицу. Он давно потерял суточный режим, оставив где-то за спиной, как и прочие чувства тревоги, некоторой паники, а затем и восторга. Потерявший былую надежду, видел лишь цель. Уже не надеялся на поддержку. Виктор строго отверг его идею об исполнении той программы, которая нравилась ему, но была слишком сложна для Юри. Слишком много тройных, резких прыжков и поворотов. Мало времени, чтобы разогнаться. Короткие расстояния. Юри видел падения Виктора при испытании этой программы на себе, а Виктор об этом знал. — Думаешь, что у тебя выйдет повторить то, чему я не смог обучиться за два месяца? — выгнув бровь в непонимании, спрашивал Виктор, не ожидая от потерявшегося Юри ответа, — перестань. Я выбрал для тебя программу, изучи ее и… — Но музыка в ней другая, — уныло перебил Кацуки. — Если ты продолжишь с таким лицом выступать, никто на тебя даже смотреть не станет, — отвернувшись, бросил Виктор, — и никакая музыка не поможет. Взбодрись, натяни естественную улыбку на лицо и покажи мне нормальное выступление. Выбрось из головы ту программу.       Очередное молчаливое повиновение и внутренний бунт. Даже если днем все его время занято этой программой, он посвятит ночь на исполнение той, которая вызывала у него хоть какие-то чувства. — Эй, Кацуки, — давняя подруга, о ком он пытался забыть, как и обо всех, прервала только что появившийся настрой, — ты вообще спишь? Зависаешь тут с утра до вечера, потом еще ночью приходишь. Мне кажется, Виктор не будет доволен твоим режимом сна. Вон, еще и не ешь, наверное! — Прошу, не мешай, — но любые попытки отвлечься она жестоко прерывала. — Это вообще не та программа, которую вы с ним планировали, — кинув на него презрительный, но невнимательный взгляд, подметила девушка. — У вас что-то случилось? — ее голос начинал надоедать. — Слушай, я знаю отличного психолога… — Пожалуйста, не лезь! — фраза, сказанная совсем не специально, медленно растворялась в холодном зале неприятно-склизким эхом.       Юри не чувствовал вину, не чувствовал себя плохо. Он не понимал, что медленно, но верно терял былые эмоции и чувства. Он давно потерял цель, ради которой вновь и вновь повторял заученные движения, падал без сил на обжигающий своим холодом лед, смахивая с горячего лба морозный пот и на короткий миг закрывал глаза, пытаясь унять головокружение.       И наконец наступил день соревнований. Вновь слепящие вспышки камер, громкие голоса со всех сторон. Юри сложно сосредоточиться, однако он уверен в своем выигрыше.       Среди размазанных повсюду лиц он видел его, будто отдаляющуюся фигуру посреди пустого поля. В ушах больным звоном заиграла знакомая музыка. Музыка, вызывающая уже ничего, кроме отвращения. Будто вечно переваривающаяся в желудке еда. От нее лишь тошнило.       Он своим привычно фригидным и бесстрастным взглядом следил за движениями тела, подперев рукой голову. Сначала выражение лица не показывало ничего, кроме недоумения. Наверное, сейчас он думал, почему музыка другая. Почему Юри начал совершенно с другого положения.       В душу словно возвращалась жизнь, когда тонкие брови приподнялись в изумлении. Когда он впервые удивился, вспомнив об этой программе. Капля пота беззвучно ударилась о лед. Глаза предательски закрывались, а тело непослушно обмякло. Короткая подготовка к прыжку, и Виктор удивился еще больше. Ведь он смог это сделать. Он собрался с силами и повторил это еще, и еще.       Голос диктора едва успевал описывать происходящее, пока сам диктор еле захватывал. Но Юри не обращал внимание ни на что. Лишь перед словами «финальный прыжок» он вновь посмотрел на Виктора, не веря глазам. Хотелось на миг забыть, что он находился на льду и протереть влажные глаза. Улыбка? Неужели… настоящая?       И последний прыжок словно лишил сознания. Оставив наедине с мрачной темнотой и мыслями о радости, что они столкнулись взглядами. Была ли то радость? Наверное. Юри уже позабыл о том, какие на вкус настоящие чувства и эмоции. В голове все еще кружились воспоминания минувшей программы и та отвратительная музыка. Множество возгласов. Чьи-то прикосновения. И Виктор.