Сказки

      Не была я никакой принцессой. Даже не была хотя бы королевой выпускного бала. Но они приходили каждую ночь, окружали кровать. Сатанинским огнём горели их жуткие красные глаза: у одной размером с чайные чашки, у другой — с автомобильные колёса, у третьей — размером с круглую башню. Каждой ночью прибавлялось по одной собаке. Стоило мне натянуть заношенную пижаму и смежить веки, стоило начать проваливаться в зыбкий сон, как они являлись ко мне. Сопели, оскалив хищные пасти, вращали горящими глазищами, обдавали зловонным дыханием. С вываленных красных языков капала на пол слюна. Вздыбленная чёрная шерсть поглощала остатки света в комнате. Оставалось сжаться в жалкий комок, зажмуриться и ждать, что, может быть, они уйдут; надеяться, что всё это лишь сон: страшный, прилипший, как голубиный помёт к подошве, пугающий сон.       Но они не уходили. Ровно в полночь одна из собак закидывала меня на спину, срывалась с места и мчалась в темноту по городским улицам с едва теплящимися холодным светом фонарями, мимо городской ратуши, на которой каркало зловеще вороньё, через лес, где голые ветви деревьев тянулись ко мне, срывая клочки шерсти с впалых собачьих боков. И переносили в странное место: то ли замок, то ли огромный дом. Тёмные тени шевелились по углам, трещали сальные свечи. Плыл в полумраке серый дым. И из этого дыма, как из тумана, подступал ко мне бледный худой человек в военном мундире. Смотрел молча, напряжённо, словно решал что-то про себя.       Я просыпалась по утрам на мокрых простынях, вся в поту и слезах. С трудом могла пошевелить сведёнными судорогой страха руками и ногами. Силилась и никак не могла вспомнить его лица, оно расплывалось, сливаясь с клубящимся в темноте туманом. Помнила лишь, что он щёлкал странным предметом, высекающим искры, чтобы прикурить длинную трубку. И чудовищные собаки вздрагивали от каждого щелчка.       В первую ночь он просто смотрел, шевелил губами, словно хотел что-то сказать, но молчал. Его эмоции накатывали на меня волнами, непонятные, чужие. Накрывали с головой, тянули на дно, в мрачную бездну его чёрной души. Невозможно было взглянуть на него и невозможно распознать, чего хочет от меня этот человек. Только сдавило сердце, и болела грудь, будто сверху на неё навалили тяжёлых холодных камней и мокрой земли — не выбраться, не пошевелиться, не вздохнуть.       Во вторую ночь он протянул бледную руку и прикоснулся к моей щеке. Вопреки ожиданию, его пальцы оказались тёплыми, грубыми и шершавыми, как у человека, долгое время работавшего с деревом и металлом. Я оцепенела, а он вёл пальцем, за которым по щеке потянулся саднящий розовый след. Одна из чёрных собак коротко тявкнула и взвыла. Человек отдёрнул руку, шевроны на его мундире тускло блеснули золотом в свете чадящей свечи.       Наутро я едва смогла встать: тело сотрясала крупная дрожь, на щеке алела ссадина.       Это не должно больше продолжаться! Я медленно и неотвратимо сходила с ума. Более всего меня мучило то, что я никак не могла понять: явь это или сон. Днём, сколько я ни обшаривала комнату, сколько ни перетряхивала мятую постель и пижаму, сколько ни принюхивалась, никаких следов присутствия собак, даже крохотного волоска или хотя бы запаха найти не смогла. Через час после пробуждения ссадина на щеке сошла на нет, словно её и не было.       Одевшись кое–как, я бросилась из дома в ближайшую винную лавку, купила самого дешёвого незрелого вина и побрела назад. Солнечные пятна прыгали по мостовой, бликовали на листьях раскидистых вековых деревьев с огромными дуплами. Об этих деревьях по городу ходило немало занимательных, жутковатых легенд. Но меня сейчас интересовало лишь одно: смогу ли я избавиться от наваждения, смогу ли вернуться к прежней беззаботной жизни? Я дошла до дома, наверное, самого странного и уродливого дома во всём городе: он был высоким, как башня, но узким, под медной крышей и понизу зачем-то обит медными листами, потемневшими, а местами позеленевшими от непогоды.       В полночь я проснулась как от толчка. Голова кружилась от выпитого, перед глазами всё плыло. Но потом я поняла, что меня качает не только от вина: я опять лежала на спине огромной собаки, которая несла меня в ночи к страшному бледному человеку. Я закрыла глаза и смирилась с неизбежным.       В следующий раз я открыла глаза и увидела, что бледный человек склонился надо мной. Он разглядывал меня, в одной руке держа подсвечник с горящей свечой. Рваная линия шрама тянулась через его лицо, в блёклых голубых глазах читалось любопытство и голод. Он протянул ко мне руку, и я взвизгнула, забилась, забрыкалась. Выбила из руки подсвечник. Тот покатился по полу. Свеча погасла. А я продолжала лупить по солдату в темноте, наугад, куда придётся. Зацепилась за что-то, рванула на себя. Пальцы ожгло болью. Я вскрикнула и потеряла сознание.       Наутро я с трудом очнулась: голова раскалывалась от боли, глаза опухли, на корне языка чувствовался кислый вкус винограда. Вдоль кровати смирно сидели в ряд три чёрные собаки и не мигая смотрели на меня огромными круглыми глазами. Я разжала руку. В ней лежало старое потёртое огниво.