Странные вещи.

      Майка тревожат странные вещи. Вещи, которые всем кажутся настолько до невозможности нормальными, что ничего неладного не заподозришь.       У Майка есть лучший друг – Уилл.       Уилл – безумно весёлый, энергичный, эмоциональный, но между тем скрытный, отстранённый от незнакомых людей и крайне сентиментальный. У Уилла всегда пять по истории как в году, так и в четвертях. Майк всегда думал, что он просто хорошо готовится к урокам, много читает об античной истории, истории их страны, не вылезает из библиотек и просто без ума от этого предмета. Но Майк никогда не подозревал, как сильно он ошибался.       Потому что Уилл не готовится к урокам истории, но знает все ответы от и до и любезно даёт Майку списать, мельком ткнув пальцем в пару-тройку пунктов, где стоит ошибиться, чтобы не вызвать подозрений. Потому что у Уилла дома из книг только романы его мамы и учебники его и брата, и он страдает от аллергии на пыль. Потому что Уилл как-то по секрету рассказывает, что история не нравится ему сильнее, чем математика. Потому что Уилл просто знает. (Майк, я её на дух не переношу, ладно? Просто знаю много чего.. Читаю летом вместо школьного списка книг, ха-ха.)       Уилл делает миллионы докладов, которые им задают по литературе на ближайшую неделю, за два дня, а Майк думает, что ему помогают брат и мама. Уилл находит о всех писателях и сочинителях информацию, которой нет в учебнике и которую им не расскажет миссис Мовал, а Майк думает, что Уилл спросил у брата, который учится, возможно, на филолога? Так ведь называется факультет изучения всех писателей и так далее? Филология. Уилл спорит с преподавательницей литературы весь урок, доказывая причины смертей поэтов восемнадцатого века невероятно детально, а Майк уже не знает что думать.       Потому что его старший брат – Джонатан – и мама работают сутками посменно. Потому что Джонатан учится на журналиста. Потому что миссис Мовал сама не знает что думать, ошарашенно соглашаясь с каждым логически приведённым аргументом Уилла по поводу смерти Шекспира. Майк тоже не знает. (О! Я лишь читал одну статью недавно, только и всего.. Где я её читал? Оу, ну.. Мне дал один знакомый из библиотеки её экземпляр. Как насчёт Аркады?)       Когда их бесплатно ведут на экскурсию по церкви, Уилл не отвлекается ни от одной иконы, внимательно рассматривая каждую. Когда в ней же с ними начинает говорить служитель, рассказывая об истории строительства и немного о том, почему стоит верить в Бога, Уилл меняется в лице, плавно следя за каждым движением мышц его молодой физиномии, смотрит с осторожностью, пока эмоцию недопонимания вдруг не сменяет жалость, да такая сильная, что заставляет его тихо охнуть рядом с Майком и не ответить на вопрос о произошедшем. Когда с ними прощаются монахини у выхода из храма, их классная руководительница вдруг не досчитывается одного ученика, которым оказывается Уилл. Майк не знает что думать и кому рассказывать об увиденном.       Потому что Уилл родился не в православной семье или в первом веке и не читал Библию, чтобы так вкрадчиво смотреть на фрески на стенах и потолке и рассказывать о событиях, описанных на них. Потому что Уилл не умеет читать людей взглядом на расстоянии трёх метров, но Майк своими глазами видел, как Уилл говорил со служителем, держа его за руки, и парой движений рта довёл молодого юношу до истерики с самой ласковой улыбкой на свете. Потому что, когда они выходили из церкви, Майк видел, с какими изумлёнными лицами на них смотрели другие церковнослужители и церковнослужительницы около ревущего с счастливой улыбкой пастыря, словно увидели святого. (Что значит «что это сейчас было?»? Я лишь.. увидел, что он сильно переживает кое о чём и поддержал его.. Что?! Друзья не лгут. Не бери в голову.)       Майк не помнит, когда в последний раз так сильно был рад очередному первому месту Уилла на международной олимпиаде по его ненавистному предмету. Майк не помнит, когда слушать споры Уилла с учителями истории, географии и литературы стало интересно, а не странно из-за количества информации в голове друга. Майк не помнит, когда стал смотреть не только в глаза Уилла, но и ему в душу, удивляясь её бездонности и многогранности. Майк не помнит, когда начал восхвалять Уилла в своей голове, стоило только на него посмотреть. Майк не помнит, когда неловкие касания стали для него пыткой. Майк не помнит, когда вместо объятий на прощание после затяжной прогулки он начал хотеть поцелуев. Майк не помнит, когда начал находить Уилла интересным совсем не в плане дружбы.       Потому что у Майка появилась симпатия к Уиллу.       Потому что Майк начинал влюбляться в него.       Потому что Майк уже влюбился в странного всезнающего мальчика, который говорит и делает такие же странные вещи.       Потому что Майк по уши попал, ещё много лет назад, но ни разу не пожалел о том знакомстве на качелях.       Потому что у Майка закипала кровь в венах и немело тело от одного только соприкосновения с объектом его влюблённости.       Потому что у Майка чесались губы как при ветрянке, лишь бы впитать эту нечеловечески искреннюю улыбку в себя до последней капли.       Потому что Майк действительно не помнит, когда Уилл так с корнями засел у него в голове.       Майк не уверен, что он не спит, когда понимает, что их прогулки становятся в разы длиннее, а желание расставаться даже от усталости покидает их совсем. Майк не уверен, что он не спит, когда к нему приходит осознание того, что Уилл смотрит на него так же завороженно временами, как и он сам. Майк не уверен, что он не спит, когда без падения яблока на голову он прозревает, что Уилл уже давно смотрит ему в душу – да ещё глубже, чем Майк в его. Майк не уверен, что он не спит, когда Уилл рассказывает ему о том, что Майк ему снится. Майк не уверен, что он не спит, когда Уилл говорит, что хотел бы поцеловать его. Майк уже ни в чём не уверен, когда они с Уиллом действительно целуются и это переворачивает его с ног на голову и обратно.       Майку ещё никогда не было так страшно и он явно не был готов в своей жизни почувствовать цветовой спектр из учебника по физике. Они с Уиллом абсолютно, до последней нитки мокрые, замёрзшие, но согретые теплом этого бесконечного фейерверка чувств, бьющего из живота прямо в голову. За окнами долбит ливень, они едва успели до первых молний забежать домой к Уиллу, так и не удосужившись сменить одежду или вытереться.       Майк считает, что от этого поцелуя зависит вся его жизнь, а двигать сейчас чем-то кроме губ он считает опасным, то есть тем, что может разрушить всё до последнего, но непослушная рука и сердце, которое им управляет, мягко касаются ледяными фалангами румяной от смущения щеки Уилла, который этого не пугается, только подается слегка ближе, но в конце теряет власть над количеством кислорода в легких и размыкает поцелуй. Ураган чувств теряет обороты в половину, но чувствуется ещё достаточно хорошо, пробегаясь мурашками осознания по спине, а дождь за окном будто становится в разы тише, оставляя их наедине друг с другом и..       — Господи!.. — Майк распахивает глаза так сильно, словно вот-вот – и они просто выпадут на коленки Уиллу, а воздух в легкие вбирает в таком количестве, что хватит на ближайшие полвека.       — Что? Что там? — Уилл от резкости пугается не меньше, нервно касается своего лица и бледнеет на глазах сильнее Майка.       Лицо. Его увешанное родинками-поцелуями-Бога лицо. Ангельское лицо. Так ведь ему всегда говорили? «Да ты просто ангел во плоти, Уилл!», «ну просто ангелок! А глазки-то какие!». Он никогда не знал точно, что нужно отвечать. «Да, именно он, а что?» или «извините, я человек!» Уилл молчал на эти слова. Улыбался привычно-искренне и мечтал поскорее уйти, чтобы наконец встретить Майка и провести время ребёнком.       Такого раньше никогда не случалось.       Не случалось потери контроля над своим внешним видом. Не случалось во время поцелуя со своим лучшим другом – человеком. Никогда не случалось, а сейчас – да.       Глаза. Его тёмно-голубые глаза, которые Майк когда-то сравнил с цветом любимой желейной конфеты. Глаза цвета грусти и покоя одновременно съехали, как на картине Пикассо и вытянули к себе третий в районе лба, хлопающий от испуга так же часто и невинно, как и привычные два.       Нос. Тот самый, с небольшой горбинкой, которая никогда ему не нравилась, но пожирала внимание Майка. Нос, по которому его часто шутливо щёлкал Джонатан, вылез вперед.       А губы? Ох, губы, которые он постоянно кусал на нервной почве из-за неподдающейся математики. Те губы, в которые его только что целовал Майк так искренне и открыто, сползли влево и задрожали от подступающих слёз осознания.       — Боже, прости. Мне жаль. Мне безумно жаль. Я сотру тебе память, ладно? Господи, прости меня, пожалуйста, мне жаль. Мне.. — по оставшимся на месте щекам потекли самые настоящие слёзы, хоть Майку вообще всё сейчас казалось ненастоящим, кроме задыхающегося в истерике Уилла (или не Уилла?), который старательно закрывал лицо руками, бесконечно оправдываясь параллельно собственным всхлипам и мольбам.       Что сейчас правит Майком? Мозг или сердце?       — Эй, эй, эй.. Посмотри на меня, Уилл, слышишь? Посмотри на меня, пожалуйста, — он неуверенно касается его запястья, на котором громко тикают часы.       Семь семнадцать вечера.       Уилл какое-то время не поддаётся, супится, бесконечно повторяет, как ему жаль и что Майк не должен был увидеть это уродство. Что Уилл обязательно всё исправит, что Майк ничего не вспомнит, правда, но Майк не слушает его, зовёт до тех пор, пока Уилл не отрывает от нечеловечески искривлённого лица бархатные ладони, которыми все детство держал ладони Майка крепко, но осторожно, взглянув в темно-карие глаза своими, – тремя – заплаканными, раскрасневшимися, но всё такими же глубокими и красивыми.       — Ты не уродлив, — Майк склоняется к нему, держит руки, стремящиеся скрыть испуганный взгляд за самодельной стеной. — Ты все ещё не такой, как все, и всегда таким был. Это мне жаль, что я только сейчас понял почему, — он хватается взглядом за совсем не лишний новый глаз, выступивший нос и слегка стоящие не на своём месте губы, возвращаясь снова к дрожащим зрачкам, глядя в каждый по очереди, зачарованным, все ещё слегка не верящим в реальность, но ласковым взглядом. — Ты можешь стереть мне память, если хочешь, но я ни о чём не жалею, — Майк улыбается ему. — Не жалею, что встретил тебя. Не жалею, что влюбился, — Уилл не замечает, когда перестаёт сопротивляться, а Майк перестаёт держать его, вместо этого переплетая их пальцы. — Жалею только о том, что никогда не спрашивал раньше. Может, тебе бы тогда не пришлось стирать мне память, м?..       — Может и не пришлось бы.. — Уилл глотает слёзы, но, проследив за направлением взгляда напротив, понимает, что ситуация усугубляется. — Там ещё один глаз?..       — Тебе плохо? Больно? Почему это происходит? — Майк настораживается, игнорирует вопрос, а после заключения в собственной голове о втором ухе под правым смотрит снова в глаза теперь с явным непониманием.       — Нет. Слишком много чувствую. К тебе, — Уилл отводит взгляд, выпутывает руки из чужих и отсаживается немного дальше. — Закрой глаза, — его тон вдруг становится серьёзным, но ненадолго. — Пожалуйста, — заключает уже более мягко.       — Ты сотрешь мне память? — Майк вскидывает брови в неверии, надеется на лучшее, но уже готовится к худшему.       — Закрой глаза, Майк, — он повторяет вновь, прикрывая собственные, но только для того, чтобы успокоиться.       — Ладно.. — он вздыхает так потерянно, закрывает глаза и делает выдох, на случай, если будет больно. — Мне, кстати, понравилось целоваться с тобой. Ну, мало ли, вдруг это как-то изменит твоё решение или тебе потом будет приятно вспомин-..       — Майк. Просто. Расслабься, — Уилл не может не рассмеяться параллельно Майку на несколько мгновений, прежде чем вернуться к задуманному.       Майк не улавливает, когда вместо дождя за окном и скрипа кровати он стал слышать детский смех и арфу. Не улавливает, когда почувствовал несказанную лёгкость в теле, а не ожидаемую боль. Не улавливает, когда эхом слышит голос Уилла абсолютно повсюду, который мягко интересуется о его самочувствии. Не улавливает, когда понимает, с какой скоростью вокруг него идёт время, хотя он абсолютно ничего не видит, но чувствует. Не улавливает, когда приходит в себя всё на том же крае кровати Уилла, с его губами на своих. Не улавливает, когда он отстраняется и в ожидании смотрит.       Он часто моргает около минуты, переваривая пережитые ощущения и картинку изломанного лица Уилла перед собой, сейчас глазами воспринимая именно то, которое он видел каждый божий день до сегодняшнего. Переваривая новый поцелуй.       — Всё в порядке?.. — Уилл заметно мнётся, явно из-за чего-то нервничает, но до Майка не доходит, за что именно: за первый поцелуй, «перегрузку чувствами», перемещение во времени вопреки законам физики и математики или за второй поцелуй, который сейчас отдаёт Майку где-то в районе сердца.       Майка тревожат странные вещи. Вещи, которые никому не покажутся нормальными.