Пустота пахнет одуванчиками (и немного нарциссами)

      Если бы кто-нибудь попросил сказать, где они находятся, они бы сказали, что сошли с ума. Ведь никто не мог спросить этого здесь.       Двадцать Пятый Баам сидел на левом конце дивана. Кун Агеро Агнис — на правом. Над ними, на бревенчатой стене, висел календарь. На календаре закончились листы. Перед ними стоял стол, два стула, на столе — тарелка. Тарелка была пустой.       — Как думаешь, когда снова появится? — не оборачиваясь, спросил Кун.       — Через три минуты тридцать три секунды, — машинально ответил Баам.       На этом их взаимодействие заканчивалось. Темы для разговора давно исчерпали себя. Они и без того знали, что скоро на тарелке появится еда, они встанут, поедят, сядут, и всё вернется на круги своя.       Кун хотел о чем-то поговорить. Баам чувствовал в себе необходимость сказать что-нибудь кроме будничных фраз о том, сколько осталось времени до еды. Однако их желания разбивались о невидимую стену. Она встала между ними как-то и как-то не уходила.       Причины имелись: за окном колыхалась кромешная тьма. Везде и нигде, далеко и близко, она была одновременно всем здесь и ничем. В ней ничего не существовало, только полотна одуванчиков, кружочками горевших в полной темноте, непонятно чему вздыхали, а дух тьмы, смрадный, с отвратной сладкой ноткой, пропитывал каждый уголок дома. И Кун, и Баам, не обсуждая, условились, что называть это тьмой было неправильным. Ведь пока каждый из них мог видеть глаза, губы, другого, какая же она тьма? Просто пустота. Пустота, в которой они плывут немереное количество дней. А может, месяцев или даже годов: календарь не мог дать внятных ответов. Восприятие времени, яви и сна в пустоте притуплялось. Лишь одно сохранилось по сей день — зрение. Ощущение.       Баам иногда украдкой поглядывал на Куна; ему казалось, совсем чуть-чуть, прямо вот-вот, и Кун повернется, как прежде, заговорит с ним. В душе Баам лелеял надежду, что первый шаг сделает именно Кун. Так он продолжал незаметно мять пальцы и прятать глаза. А иногда замечал на себе его испытующий взгляд. Баам не знал, что с ним не так, в чем проблема просто взять и улыбнуться. Как раньше.       Чтобы отвлечься, он считал секунды. Если мысли не уходили, считал минуты. Хотя и знал, что минутами и секундами дело не ограничивалось. И так шло дальше: секунды перетекали в минуты, за минутами следовали часы. Это помогало, это должно было дать хоть малейшую отдушину. Баам мог сутками напролет сидеть, лишь бы только хоть как-нибудь себя занять, стараться не коситься на Куна.       Подсчет действительно помогал. С одной лишь небольшой оговоркой, что Баам сам мог не заметить, как снова поворачивался, шерстил глазами по Куну. Жадно впитывал каждое малейшее движение, пробегался по неизменной, аккурат волосинку в волосинку, уложенной прическе, спускался к губам, время от времени поджимавшимся, и долго и упорно вглядывался в бездонные, как представляемая им во снах глубокая и волнующая синева неба, глаза.       В этот момент Баам терялся со счету и мыслями улетал куда-то далеко. Он постоянно искал сравнения к глазам Куна. На ум в первую очередь всегда шло небо. Баам никогда не видел неба и не имел представления, какой насыщенности его истинный цвет. Помнил лишь иллюзию Башни и тот особый, наиболее запомнившийся первый раз, когда над головой раскинулся бескрайний синий, перемежающийся с белоснежными клочками пушистых облаков и переходящий в сплошную лазурь ближе к горизонту. А там, у самого неба, тянулась бесконечная зелень полей: они накладывались друг на дружку, как застывшие изумрудные волны.       Ассоциация с волнами тут же призывала в воображение море. Баам видел море как-то с командой Танг-Суйок, когда они проходили испытание с цветком Зайгены. В такие моменты Баам невольно чутка подавался вперед в сторону Куна, стараясь как можно детальнее разглядеть его глаза. И будто бы уплывал в них в другие края. Отдельные мелочи, цвет радужки, постепенно переходящий из небесно-голубого в ультрамарин, случайный отсвет в зрачках — всё могло так или иначе напомнить о воде. Он чувствовал, как приятная, освежающая прохлада окутывает с головы до пят, обволакивает уставшее тело от невыносимой духоты дома и дает отдых всему существу. На щеках проявлялись ямочки от блаженной улыбки. Фантазии заносили дальше: он тонул. Но тонул так, словно проваливался в глубокий сон после целого дня изнурительных тренировок.       Совсем отличалось от Шинсу. Баам всегда спокойно управлял им, контролировал, направлял, оборачивая врагов в бегство. Но водная гладь глаз Куна была другой. Она снова и снова тянула за собой, мягко поддерживала или, наоборот, в нужный момент останавливала. Дыхание не перехватывало, тело расслаблялось и доверчиво отдавалось загадочной морской пучине. В ней хотелось тонуть и тонуть, дальше и дальше, пока он не достигнет дна.       Но до дна Баам никогда и не доставал. Из-за пузырьков: они поднимались мимо него ввысь. Баам иногда останавливался на пузырьках взглядом. Хотелось взять какой-нибудь и спросить: «Зачем вы плывете вверх? Тут ведь так хорошо!» Однако каждый раз, когда Баам пытался схватить их, его ждало лишь разочарование: ладонь оказывалась пустой. Пузырьки продолжали стремиться вверх, совершенно не замечая красоты внутреннего мира. Такими они были для Баама — пренебрежительными и жестокими. Пренебрежительные к окружающим, ко всему, где были. Расточительные и гордые, они ступали вперед с насмешкой.       Как только Баам задумывался о сущности пузырьков, вода переставала источать прохладу. Становилось неожиданно холодно, руки покрывались гусиной кожей, а губы синели от покрывающего всё вокруг льда. Баам возвращался обратно на неблагосклонную сушу с витавшими в воздухе струйками холодного пара. Горло распирало от кристально чистого Шинсу — это Баам смотрел в другую часть глаз. Ему не нравилось сравнение со льдом, он тут же старался вернуться с небес на землю, на тот самый диван. Баам слегка морщился, припоминая другую часть Куна: да, он видел, на что друг был способен и что делал, как он бывает холоден к другим, и Баам ничего не мог поделать.       «Друг».       Баам нервно прикусывал нижнюю губу. И почему так неудобно становилось от этого слова? Ну да, так и есть, они лучшие друзья, дальше быть не может.       «Или может?»       Он еще нервнее прежнего качал головой и закрывал лицо рукой: где же это такое видано? Пытаясь отогнать лишние мысли, он заново принимался смотреть на Куна, и наконец до Баама доходило, насколько до неприличного долго смотрел на него.       Кун видел. А как не увидеть, когда перед ним настолько бурная реакция развивалась? К концу каждого подобного разглядывания его лицо покрывалось таким ярким румянцем, что от неловкости горели и мочки ушей. Обычно для разрядки они просто старались отвести взгляды в сторону и постараться забыть о случившемся, но в этот раз им повезло: на тарелке появилась еда.       Они моментально вскочили и фактически бегом бросились к тарелке. Ни Баам, ни Кун есть не хотели.       Первым дошел Баам. Он остановился как вкопанный, руки с сомнением потянулись к незнакомому объекту.       — Что это?       На тарелке, сложенные стопочкой, лежали странные красные капли. Крупные, как будто с семенами кунжута, усыпанными по всей поверхности, они явно были совсем недавно сорваны и заботливо вымыты. Получалась забавная картина: с красных капель скатывались прозрачные водные и потом, как по ступенькам, прыгали с одной на другую, пока не застывали где-то на дне тарелки. Вдруг самая верхняя из красных громко шлепнулась вниз, подняв вверх фонтан брызг. От неожиданности Баам чуть не подпрыгнул. Ему этот звук скатывающейся кроваво-красной капли, скользящей по другим, напомнил скрип тряпки при натирании окон.       Кун едва сдержал легкий смешок, веселые искорки заиграли в глазах. Наблюдать за непонимающим Баамом, настороженно рассматривающим безобидную ягоду, было как минимум забавно.       — Это клубника, — подсказал Кун и взял одну в руку. — Никогда не пробовал?       — Нет…       Рука Куна чуть дрогнула и поплыла куда-то вверх, ближе к губам Баама, там и застыла. Баам на каком-то подсознательном уровне понимал, что надо открыть рот и вкусить незнакомый плод, но его тяготила мысль: «Разве так можно? Может, Кун просто так поднес ягоду, без всяких намеков?» К горлу подступил ком оттого, насколько все было для него странным. Вот в руках ярко-красная ягода, самого настоящего ядовитого цвета, усыпана, нет, даже именно что вдавлена бессчетным количеством острых косточек. Кун сжал тонкую кожицу, из-под ногтя брызнула алая капля. Баам почувствовал, как ко рту волной хлынули слюни, от капли исходил сладчайший аромат, дразнящий ноздри.       С верхушки соскользнули остатки воды, сливаясь с кончиком ногтя и соком клубники. Только когда по пальцу Куна с озорством сбежала разбавленная струйка сока, он обратил внимание на какую-то дикость происходящего. Кун быстро всучил в ладонь Баама несчастную клубнику и отвернулся, увлеченно делая вид, будто прочищал горло. И все равно не удержался, чтобы не посмотреть на реакцию Баама: тихонько, из-за кулака, прикрывающего рот, глянул в его сторону.       Баам отошел от первоначального смущения, хотя и не до конца. Брови все еще были сдвинуты домиком, он иногда покусывал нижнюю губу, словно ощущал на ней чьи-то пальцы. Кун улыбнулся: Баам наконец облизнулся и укусил клубнику с конца.       Щеки вмиг покрылись легким румянцем, глаза восторженно засияли, как если звезды внезапно зажглись в них. Кун не заметил, как рука перестала прикрывать улыбку из-за того, насколько сильно она расширилась, — Бааму понравилось, а значит, настроение Куна улучшилось. Хотя и не сказать, что оно до того было плохим, просто ему становилось неудобно, когда Баам рассматривал его.       Но на самом деле Куну подобное даже нравилось и чем-то льстило. Пусть Баам не видел, так как слишком уходил в себя, Кун также смотрел на него. Ему было интересно наблюдать, как меняется мимика Баама на протяжении всех этапов, и совершенно не важно, что занимало это дело далеко не три минуты тридцать три секунды. Агеро даже выучил этапы: на первом Баам еще старался косить глаза вверх, чуть в сторону, дабы создавалось впечатление «я ненароком глянул», или смотрел почти незаметно из-под челки.       Кун про себя восхищался, как это выглядело: волосы тонкими каштановыми прядками, как уже отвердевшие, но все еще молодые ветви, спадали по светлой коже, чуть тронутой загаром. А сквозь причудливые переплетения волос сияли его глаза. Их было трудно не заметить, они ярко горели даже когда Кун закрывал веки. Завораживающий свет надолго отпечатывался в памяти, да так, что Кун, где бы ни был, мог живо представить со всеми нюансами, с точностью до длины ресниц.       И все же это было не то. Представление и настоящий вид — разные вещи. Кун снова открывал глаза — и действительно, они отличались. Во-первых, тем, какое впечатление производили: глаза в тот миг не были цельными, они пятнышками горели среди множества и множеств волосинок. Во-вторых, менялся этап. Тогда Баам наклонялся ближе. Кун особенно аккуратно, чтобы не вырвать Баама из размышлений, тоже. Агеро чувствовал его дыхание на плече, а собственное в ответ замедлялось.       Баам к этому времени забывался, его лицо приобретало такое умиротворенное и беззаботное выражение, какое бывает только во сне или когда надолго, зажмурившись, смотришь на солнце. Кун, замерев, с придыханием смотрел на тронутую наслаждением улыбку, на поднимавшиеся вслед щеки, а сами глаза приобретали то отчужденное, свободное от земных забот выражение, какое бывает за секунду до провала в сон.       Кун и сам будто выпадал из реальности. Свет глаз Баама в одно время хотел и нечаянно ослепить, и показать что-то совершенно новое, неизведанно-таинственное, что кроется в черных искорках, когда слишком долго смотришь на что-то очень-очень светлое и очень-очень далекое. Кун не мог четко сказать, что же это такое; слово вертелось на языке, но на ум ни в какую не приходило. Яркое. Светлое. Кроется в темноте. Далекое.             «Звезды»

            «Одуванчики»                  

      Два слова. Они сами по себе всколыхнули память. Кун приглядывался к Бааму еще ближе и думал, на что же он больше похож. Что одуванчики, что звезды в равной степени и подходили под описание, и нет. Кун никогда не видел звезды, он даже не верил в их существование, они были чем-то мистическим и далеким, где-то там, непонятно где. Кун не знал, какого цвета звезды, как в действительности выглядят и было ли корректным сравнение глаз Баама с ними.       Он подвинулся еще ближе, всмотрелся как можно лучше. Дыхание Баама оставалось таким же ровным, Кун же старался дышать как можно тише, боясь потревожить. Наверное, в представлении Куна звезды были именно такими: круглые, искрящиеся жизнью и мечтательностью, далекие от привычной земли, привносящие что-то необычное и имеющие какой-то такой особый, необъяснимый сладко-желтый цвет, в котором, если долго вглядываться, можно отрыть совершенно новые грани жизни. Кун задумался, зачем Рахиль стремилась к каким-то призрачным звездам на вершине Башни, когда вон прямо перед ней всегда сияли две.       «Интересно, пока я строю предположения о его глазах, о чем думает сам Баам?»       Глаза напротив него внезапно стекленели. Кун рефлекторно двигался назад, дыхание Баама учащалось, и волосы Куна подрагивали от порывистых дуновений. На третьем, последнем этапе Баам внезапно весь менялся, казалось, ему снится ужасный кошмар. Хотелось легонько толкнуть его, сказать, что всё в порядке, успокоить любым возможным способом, но Кун так и не решался. Привычные действия становились чем-то странным, приобретали иной подтекст. Он мусолил в голове причины, их истоки, возможную подоплеку и приходил к очевидным выводам. Агеро прекрасно понимал, что происходит, но не принимал, после чего чувствовал себя глупым подростком.       «Не пристало в моем возрасте вести себя так».       Кун совсем краснел — пустяковые мысли никуда не годились. Баам к тому времени приходил в себя, и получалось так: красный как помидор Кун смотрел на Баама, тот — ошарашенно в ответ. Ошарашенно от осознания, что опять сбился со счету и несколько минут таращился на Куна.       Баам и сейчас глядел на него. Кун вернулся из воспоминаний и мысленно усмехнулся тому, куда провалился на время, пока Баам ел клубнику.       — Ну как?       — Вкусно.       Они тупо уставились друг на друга. Кун мог бы прибавить что-нибудь еще, хвастануть лишними знаниями, какими только обладал о клубнике, — хотя откуда бы им взяться — или на крайний случай выдвинуть гипотезу, почему перед ними появляется еда, но ничего. Только молчание. Любые слова стали не к месту.       Баам первый нарушил возникшую паузу, отвернувшись к окну. Там смеялась пустота. Своим безмолвием она давила и давлением этим словно наслаждалась. Или они сходили с ума, в полной бессмысленности плывя в неизвестность. Они не помнили, как оказались здесь. Не помнили, почему молчат, боялись чего-то неосязаемого и такого близкого, но предпочли просто принять. Однако пустота не желала так просто соглашаться с ними и довлела самим своим существованием, недоверчивым перешептыванием одуванчиков.       Пустота и вправду влияла на них. Полное бездействие утомляло. Они устали сидеть здесь. Баам иногда одиноко подходил к единственному окну и грустно смотрел в него. Тоже хотелось хоть что-то сделать, хоть куда-нибудь двинуться, пока не двинулись умом они сами.       Терпкий цветочный дух разносился по дому. Желтые огоньки одиноко сверкали в непроглядной тьме. Баам с умилением и надеждой смотрел на них, про себя спрашивая, чего же они хотят. Одуванчики откликались ему: заговорщически склоняли тяжелые головки, и поле всё словно бы вздымалось от неощутимого ветра.       Кун не мог точно сказать, когда и почему решил, что глаза Баама похожи на одуванчики. Но, глядя на него, стоящего так же, как сейчас, у окна и с мольбой смотрящего на цветы он терялся. Чем дольше Кун смотрел на него, чем чаще переводил взгляд от Баама к одуванчикам, тем больше не понимал: это его глаза как одуванчики или одуванчики как будто созданы из его глаз?       Так однажды он решил проверить. Баам уснул, Кун продолжил бодрствовать, подошел к окну и впервые высунул руку наружу. Ощущения не изменились, только пустота слегка дрогнула. Иногда она казалась Куну живой, и в тот раз она точно бы одобрила его действия. Одуванчики, едва он моргнул, вмиг появились под рукой, жадно потянулись к кончикам пальцев, возжелали быть сорванными. Куна они насторожили; он поспешно набрал объемный букет и так же поспешно закрыл окно.       Букет до сих пор лежал где-то. Он не вянул, не требовал солнца и воды, но все равно его цветы уныло склонились вниз. Кун так и не сообразил, что делать с букетом. Одуванчики ощущались живыми, именно что по-человечески живыми, способными чувствовать и любить. Возможно, они стали бы идеальным подарком, у Агеро самого мелькала такая мысль. А дарить было кому, и выбор казался очевидным. Но что с того, что он подарил бы букет Бааму? Будто бы от этого что-то изменилось. Да и Баам более чем наверняка неправильно понял бы.       «Или неправильного нет вовсе?»       Кун покачал головой. Какие только мысли не приходили в голову от скуки и безнадеги.       Баам не знал, что за диваном пылился букет одуванчиков. Он думал, что Куну было решительно все равно на то, сколько они тут пробудут. Хотя в глубине души верил, что это не так. Однако с каждым днем вера тлела, и руки сжимались в кулаки. Хотелось громко-громко крикнуть, хотелось почувствовать в своих руках невиданную силу и разорвать эту пустоту — как в реальности, так и в голове. Надо, надо было что-то делать. Надо было действовать.       «Но как?»       Тоненький голосок из раза в раз ехидно спрашивал. Баам останавливался, ронял голову на грудь и подолгу водил рукой по лицу. Пустота что-то невнятно бормотала, проникала в мысли. Ложь, провокация — это она так путала или пугала? А может, он уже ехал крышей.       Одуванчики за окном сочувственно смеялись. Разве можно смеяться с сочувствием? Нет, они не смеялись — они звали его. Они звали его, они хотели что-то показать. Баам резким движением раскрыл окно и поставил руки на подоконник, раздувая ноздри от нетерпения.       Клубника была вкусной. Одуванчики особенно дружелюбно сияли. Баам сегодня целых три раза перебросился парой слов с Куном. День вышел удачным. Но хотелось большего. Одуванчики тоже — они, читая его мысли, под порывом рассвирепевшей пустоты разом вздохнули и опушились. Из черноты вынырнули сотни тысяч и миллионы серо-белых воздушных шариков.       — Баам?       Кун насторожился: Баам до опасного низко наклонился над пустотой. В дом устремились пушинки, с жадным зверством захватили каждый уголок комнаты, рассыпались по дивану и осторожно разлеглись вокруг тарелки с клубникой. На секунду Кун полностью потерял обзор, а когда, отмахиваясь от пуха, смог наконец разглядеть фигуру в окне, то ужаснулся. Баам стоял на подоконнике, готовясь к прыжку.       — Господин Кун, я принял решение, — Баам повернулся к остолбеневшему Куну, — пора идти.       — Стой!       Кун бросился вперед. Баам с обычной грустной улыбкой смотрел на него. Вот он, совсем близко! Всего лишь чуть-чуть…       И уже нет. Рука беспомощно скользнула в воздухе — он прыгнул.       Пустота охотно расступалась под Баамом. Ему казалось, что он совершил что-то давно необходимое. Переживания резко испарились, в теле возникла необычайная легкость. Баам чувствовал, как он стал частью этого огромного одуванчикового царства, опушился и пухом полетел в бесконечное неизвестное.       Перед глазами летели, как и он, пушинки. Пустота бурными потоками разверзалась в необъятные воронки и невозможные формы с непрерывными углами. Оказывается, она не была такой уж тяжелой, не давила и не желала зла. Сейчас она ликовала и встречала Баама с распростертыми объятиями. Баам закрыл глаза, и ему показалось, что он снова в глазах Куна — тонет без сожалений, с блаженной улыбкой на губах. Не было в пустоте более печали, не было противных пузырьков — теперь только мягкий, рассыпчатый пух хаотично парил, куда пустота поведет. Прямо как Баам.       Но тупая тоска все еще щемила сердце; ощущение, будто он делал что-то не то. Падал в правильном направлении, но не осознавал главного. Словно забыл нечто важное.       — Баам, очнись!       Баам открыл глаза. Он покачивался над бездной, перед глазами висела стена дома. Падение длилось всего миг, но что тогда было после? Неужели Баам отключился?       Над головой послышалось чье-то тяжелое сипение. Баам поднял голову и охнул: Кун ухватил его в момент падения и судорожно держал, силясь не отпустить.       — Что… что вы делаете?       — Спасаю тебя, что же еще, — пропыхтел Кун.       — Но зачем? — Баам уставился в стену и, не отрывая от нее удивленного взгляда, покачал головой. — Зачем? Я хочу помочь. Вдруг там наше спасение. Отпустите меня.       — Нет, не отпущу.       — Прекратите. Просто отпустите. Упрямство не поможет нам спастись.       — Нам? — прохрипел Кун сквозь зубы. Силы ощутимо таяли. — Знаю я тебя: хочешь спасти меня, хочешь пожертвовать собой, даже не зная, что впереди.       — Я не могу сидеть на месте и ждать, пока нас кто-то спасет! Больше не хочу, — голос Баама дрогнул, и он замолчал.       — Но ты не один. Ты не в детстве, — Кун серьезно посмотрел на него. — Вернись, и… и… мы поговорим.       Баам молчал. Кун напрягся и крепче вцепился в его руку. Для себя Кун уже решил, что если не вернет Баама, то пойдет следом за ним.       Вдруг Баам поднял голову. На лице горела радостная улыбка, а глаза так и искрились заново обретенной надеждой. Уверенность заиграла во всем теле, словно бы он узрел что-то особое в тот миг, когда опустил голову.       — Хорошо, но помогите мне кое с чем.       Кун нахмурил брови и все же кивнул, затем испустив облегченный выдох: Баам наконец подтянулся на его руке и вцепился в стену дома. Агеро еще сильнее сжал его руку, его не покидал страх, что Бааму такой расклад событий все равно не пойдет, и он надумает ускользнуть, пока Агеро расслабится.       Но нет. Баам завороженно всматривался в россыпь нарциссов. Ну как ни один из них не догадался, что та примесь сладкого в запахе пустоты была от нарциссов? По виду намеренно спрятавшиеся, их величественное свечение слабо исходило из самых недр тьмы, пропадая где-то в глубине. В отличие от покрывших все видимые просторы одуванчиков, нарциссы цвели в тени дома, далеко-далеко.       Баам услышал их тихий шепот. Они ждали. Одуванчики звали, а они терпеливо ждали, забытые и слишком гордые, чтобы вынырнуть на свет.       Баам с жалостью посмотрел на них. Ему было стыдно за то, что так ни разу не подумал о нарциссах, о том, что было прямо перед носом, но он упорно не замечал. Каково же им было?       Ярко-желтые нарциссы повернули бутоны к Бааму, словно услышав его мысли. Он дрогнул: ему показалось, что у них есть глаза, что те глаза с упованием на будущее, со страстным желанием к движению дальше и возрождению их обычного мира взглянули на него. Наверное, будь у них руки, они бы преданно протянули их Бааму.       Тут же рядом с ними показались розовые. Они не сразу повернулись, скромно дожидаясь подходящего ветра. Розовые смотрели на Баама куда глубже, чем желтые, и будто бы видели за ним что-то большее. Баам с интересом смотрел на нарциссы, в сердце отдавалась знакомая тоска, а они будто были созданы, чтобы заполнить тоску, превратив в до того незнакомое чувство.       Только белые равнодушно отреагировали на появление Баама. Те, наоборот, продолжили стремиться вниз, куда-то за грани самой пустоты. Их безразличие чем-то напомнила пузырьки. Баам поежился, неприятный холодок пробежался по хребту. Почему-то ему казалось, что они не подойдут.       «Не подойдут для чего?»       — Ты готов? — крикнул Кун.       — Да… — рассеянно пробормотал Баам. Кун ничего не услышал, но ясно ощутил его настрой.       Когда Баам вновь очутился внизу, рука с готовностью потянулась к желтым и розовым нарциссам. Цветы, как влитые, легли в ладонь; почудилось, будто они испускают приятное, чуть покалывающее тепло. Остались только белые. Те росли чуть поодаль, что заметно затрудняло задачу Бааму, однако не останавливало намерений.       Он качнулся в их сторону. Кун тяжело накренился. Руки дрожали от напряжения, грозились в любой момент отпустить ношу, и оттого Кун держал Баама еще крепче. Нет, Кун не мог позволить себе снова потерять его.       Потому, когда Баам опасно раскачался, Кун содрогнулся. Неужели он опять пробовал упасть в пустоту? Из глаз посыпались искры, дыхание сперло.       — Баам… — через силу прошептал Кун. — Не… уходи.       Баам застыл. Осознание молнией пронзило его. Зачем он пытался взять белые нарциссы? Его разве просили? Лучше оставить их там, помнить про их существование, держать в уме, но незачем только больше заставлять нервничать Куна. Белые растут где-то там, они есть, однако с каждой секундой всё больше и больше отдаляются. В конце концов, Баам не хотел дарить Куну что-то настолько холодное.       «Дарить…»       Баам улыбнулся. Он понял. Он наконец понял, что надо было сделать.       Кинув прощальный взгляд на оставшиеся нарциссы, Баам шустро вскарабкался по стене дома.       Через минуту Кун позволил себе расслабиться и устало осесть на пол. Хотя с какой-то стороны было жалко отпускать руку Баама — грубую и мозолистую от тренировок, но такую теплую.       В нос внезапно ударил сладковатый аромат. Кун в изумлении раскрыл глаза и обнаружил перед собой три нарцисса.       — Это вам, — за цветами показалась неловкая улыбка Баама. — Простите за неудобства и… спасибо. За всё.       Кун осторожно, как хрупкое сокровище, взял их. Помятые, неуклюжие, с парочкой изломанных листьев и осыпавшимися кое-где лепестками, но такие родные. Они приятно грели ладонь, Кун ласково смотрел на них, ведь еще больше его согревали глаза Баама.       Живой. Рядом. Улыбается и смотрит прямо на него. И только на него. Глазами, похожими на одуванчики.       «Одуванчики».       Кун резво вскочил на ноги — усталость как рукой сняло — и бросился к дивану.       — Мне кажется, этим нарциссам не хватает небольшого дополнения, — подмигнул он, доставая из-за дивана букет ярких-ярких одуванчиков. Они не утратили свой цвет, даже более — смотрели на удивленное лицо Баама радостно поднявшимися бутонами.       Кун на подкашивающихся ногах быстро подошел к Бааму. Тот с восхищением, чуть приоткрыв рот, смотрел на цветы. И пока он был в замешательстве, Кун задержал руки на пальцах Баама и прошептал на ухо: «Я тебя люблю».

***

      Если бы кто-нибудь попросил их сказать, где они, они бы сказали «здесь». Потому что они находились прямо здесь и сейчас в этом самом месте, и большего им было не нужно.       В мусорке лежал выброшенный календарь, теперь ненужный. Двадцатый Пятый Баам и Кун Агеро Агнис сидели на диване. Вместе. Они держались за руки, будто бы являлись последней опорой друг для друга.       На столе, покрытом пушинками, стояла ваза с цветами. В пышный букет солнечных одуванчиков были вставлены два розовых и один желтый нарцисс.       На букет из одуванчиков и нарциссов лег первый луч солнца.