Днём и ночью

Проверив телефон, Ирина с некоторым удивлением обнаружила, что проснулась на пятнадцать минут раньше установленного будильника. Виной тому была то ли невозможная жара в квартире, то ли умопомрачительный аромат свежей выпечки и крепкого кофе, витающий в этом же душном воздухе, а может быть — всё и сразу. Странная бодрость и приятная лёгкость в голове, в мыслях заставили её призадуматься: состояние это было нетипичным для женщины, которая проспала немногим более четырёх часов. Откинув руку на соседнюю половину кровати, Павлова, конечно, не наткнулась ни на какое из возможных препятствий. Это ложе так долго пустовало, а потом и вовсе было занято кем-то не тем, что уголки её губ невольно опустились, как только она в который раз открыла глаза новому дню в одиночестве. Но догоняя её грустные мысли, следом на кухне что-то упало, со звоном ударяясь о кафельный пол и будто напоминая, что понятия «одиночество» в её жизни больше не существует. Кольцо на безымянном пальце, которое она не переставала рассматривать со вчерашнего утра, твердило о том же. Ирина тихо рассмеялась собственным умозаключениям и, энергично поднявшись с кровати, остановилась у зеркала, чтобы поправить причудливо растрепавшиеся ото сна волосы. Картина на залитой утренним солнцем кухне, которую Павлова по старой привычке осторожно подсмотрела из дверного проёма, отозвалась внутри теплом и светом: Кривицкий, напевая что-то себе под нос, кружил около барной стойки, расставляя тарелки. На столешнице уже дымились две чашки кофе и достаточно высокая горка румяных блинов. — Выходи, Штирлиц, — мягко обозвался мужчина, не поднимая взгляда от сервировки, — я тебя давно заметил. — Хотела постоять, полюбоваться. А ты не дал, — она украла с другой тарелки маленькую клубнику и мгновенно отправила её в рот, прикрывая глаза от этого гастрономического удовольствия с послевкусием скорого лета. — А я как раз собирался идти тебя будить, — сняв фартук и кинув его куда-то позади себя, он направился к супруге, улыбаясь во все тридцать два. — Доброе утро, хозяюшка, — Ирина выставила руки вперёд, раскрывая ему объятия. Но Кривицкий проигнорировал их, располагая ладони на её щеках и осыпая короткими поцелуями все доступные участки — от пухлых губ до мочек ушей, вдоль сонной артерии к плечам, на которых были лишь тонкие бретели белой шелковой ночной сорочки, и ключицам. — Чуть свет — уж на ногах, — он перешёл на шёпот, когда вернулся к её уху, опаляя его горячим дыханием, — и я меж ваших ног. — Какой ужас, Гена! — Павлова сделала шумный вдох и поспешила спрятать на мужской груди лицо, покрывшееся таким же, как блины, румянцем, и горящие щеки. — Бессовестный! — Вчера тебя не останавливали нормы приличия, — теперь Кривицкий всё-таки заключил её в объятия, укладывая большие ладони на обнажённые лопатки. — Вчера… Вчера у меня была свадьба вообще-то, — его слуха коснулся её тихий бархатный смех. — Ой, а кто-то мне вечером рассказывал о смертельной усталости, ромашковом чае и крепком сне. Знаешь такую? Ирина выпрямилась, а он переместил руки к ней на плечи, вопросительно заглядывая в глубину зелёных глаз. И не смог не улыбнуться — такой забавно-прекрасной она была по утрам: сейчас щурилась оттого, что лучи майского солнца тянулись прямиком к глазам, а на скуле всё ещё красовался вдавленный узор от смятой подушки. — Знаю. Что же в этом твоём списке неверно? — светлая челка всколыхнулась и упала на глаза, когда Павлова решительно мотнула головой в сторону. — Ромашковый чай пили, так? Так. Смертельная усталость лечится одним лишь присутствием кое-какого мужчины рядом, а сон был крепким, сладким и безмятежным как никогда. Что-нибудь ещё? — И не только сон… Хорошо, хорошо, — в голосе промелькнули игривые интонации, когда Кривицкий ласковыми прикосновениями уложил её чёлку обратно. — Давай завтракать, милая. Это обращение, сейчас звучащее так нежно и трогательно, а недавно — совсем иначе, совсем в другом контексте и в другой манере, вернуло Ирину в плен воспоминаний вчерашней ночи.

***

Она сидела на краю постели, растирая по нежной коже рук крем, всматриваясь через зеркало напротив в раскинувшегося позади Кривицкого, время от времени перелистывающего страницы книги. В комнате, освещённой лишь прикроватным ночником, витал лёгкий цветочный аромат. Придирчиво осматривая руки на предмет возрастных изменений, Ирина упустила момент, когда его книга оказалась отложенной на тумбочку, а сам он — в миллиметрах от её спины. Аккуратно убрав ещё влажные после душа, загораживающие путь волосы в сторону, оставил на шее лёгкое, но продолжительное касание слегка шершавых губ, заставляя женщину вздрогнуть от неожиданности. — Какая же ты красивая… — едва различимый шёпот раздался около уха. — Спасибо, — так же тихо, будто смутившись, ответила она, поднимая глаза к зеркалу и встречаясь в нём с его хитрым, скользящим по её отражению взглядом. — Ты так и добиваешься, чтобы мой настрой на сон улетучился, да? — По твоей милости у меня этот настрой и не появлялся, — упрекнул Павлову Кривицкий, уверенно обвивая её талию руками, подталкивая прильнуть к себе. На ней не было ничего, кроме тонкого, почти неощутимого под пальцами шёлка ночной сорочки, так что отточенным движениям его ладоней ничто не препятствовало. — Если мне не изменяет память, у подъезда ты и сам уверял, что готов завалиться спать не раздеваясь, — Ирина всё ещё держала осанку, держала оборону, хотя внутренний голос твердил: ещё несколько касаний — и она растает, словно снег этой тёплой весной — так же стремительно. — Что значит «спать»? Находиться рядом с такой женщиной с закрытыми глазами подобно особо тяжкому преступлению, — Кривицкий не терял надежды, продолжая использовать все возможные аргументы и комплименты. — Льстец, — констатировала она, невольно откинув голову ему на плечо. Какая-то неведомая сила подтолкнула её подобрать ноги с пола на кровать и опуститься в его объятия. Молчаливое согласие вырвалось из груди тихим стоном, когда их губы встретились в поцелуе, так быстро трансформировавшимся из аккуратного, ласкового в полный жажды и голода. В лёгких, очевидно, не хватало воздуха, но каждый осознавал, что отстраниться, оторваться, вдохнуть такой нужный кислород не было ни сил, ни желания. Ни на секунду не прерывая поцелуя, они опустились на подушки, которые встретили их контрастной с этим уже раскалённым воздухом комнаты свежестью. Губы, ставшие мягкими и податливыми, скользящие по лицу и изгибам руки, ещё оставшийся на теле запах полюбившегося ей парфюма — всё вызывало в Ирине дрожь, стирая остатки недавнего желания хорошенько выспаться. Отпрянув, Кривицкий навис над ней, глядя прямо в затуманенные нежностью глаза, соблазнительно поблескивающие в тусклом освещении спальни. Он хотел что-то сказать, но она остановила его, прижав к губам палец и отрицательно покачав головой. — Ты прав, когда говоришь, что мы произносим слишком много лишнего текста, — закусив губу, улыбнулась Павлова. Он перехватил её запястье, целуя выставленный палец, после чего неспеша завёл руку над её головой. Мужчина мучительно растягивал каждое приятное мгновение, разглядывая предмет своего обожания, отчего Ирина беспокойно извивалась на простынях, тем не менее продолжая сладострастно улыбаться. Она потянулась навстречу и послушно приоткрыла губы, когда Кривицкий приблизился к её лицу. Однако он вновь отстранился, сохраняя между ними ничтожно малое расстояние, хитро улыбаясь. — Я тебя сейчас ударю, — Павлова, недовольная этой игрой пыткой, потянулась к нему свободной рукой. Недолго думая, мужчина перехватил и её, вытягивая вслед за первой. Ирина осталась перед ним обезоруженной. И только томный взгляд из-под длинных, слегка опущенных ресниц выдавал её истинные мысли, честные эмоции насчёт их времяпровождения. Кривицкий замер в таком положении, рассматривая открывшуюся взору картину. Его тёплый взгляд изучал каждую родную черту, словно он снова пытался понять, как мог собственноручно на столько лет отказаться от этих манящих губ, от бездонных глаз, от её неповторимого смеха, от любви этой женщины. Это был поступок идиота, наивно полагающего, что ситуация не имела иного выхода. С тем парнем из прошлого у Кривицкого больше не было ничего общего. Ничего, кроме удачи влюбиться в одно и то же прелестное создание. Своенравное, вздорное, упрямое, но такое прелестное… Он снова приблизился к Павловой, поддевая носом её подбородок, вынуждая Ирину поднять голову. Губы почти неслышно коснулись нежной шеи, вырисовывая на ней одному ему известные узоры. Провели дорожку до ключиц, поднимая волну мурашек, зубами отодвигая ненужные узкие бретели, и вернулись на исходные позиции. Ладонь отпустила её руки, а пальцы принялись ласково, едва трогая, гладить запястья. Не в силах удержаться, Ирина высвободила руки, перемещая их к его щекам, и подтянулась сама, вырывая у него требовательный, жадный поцелуй. Не было надобности в лишних усилиях, чтобы невесомый шёлк соскользнул по телу. Он помог ей, а она помогла ему. — Божественная, — взволнованный предвкушением шёпот коснулся её уха. Павлова зажмурила глаза и улыбнулась в поджатые губы. — Нет, открой глаза, — Кривицкий очертил тыльной стороной ладони её скулу, ожидая исполнения своей просьбы, — я хочу видеть, что ты слышишь меня. Бо-жес-твен-на-я, — повторил он, растягивая каждый слог этого прекрасного, олицетворяющего её слова. Мужчина провёл рукой от груди, следуя изгибам талии, до внутренней стороны бедра, вслед за чем губы его проделали тот же самый маршрут, задерживаясь между стройных ног, которые она так отчаянно пыталась свести вместе, но он упорно не позволял ей этого сделать, заставляя Ирину выгибаться в удовольствии и нетерпении. Кривицкий вернулся к её лицу, и их губы, не способные утолить голод, насытиться, в который раз нашли друг друга. — Я никогда не сделаю тебе больно, — прикасаясь своим лбом к её, тихо произнёс он. — Я верю, — уголки женских губ несмело дрогнули. — Никогда, — повторил эхом, затаив дыхание, замирая, чтобы взять её за бедра и прижать к себе. Павлова шумно втянула воздух, выгибая спину от острого, одновременно ожидаемого и такого неожиданного наслаждения, сминая до онемения в пальцах белые простыни. Он, мучая и дразня, медленно двигался с ней в такт. И всё-таки как отрадно, что этажом ниже никто не живёт вот уже несколько лет. Они поменялись местами. Ирина подмяла Кривицкого под себя, нависая над ним так же, как и он минутами ранее, и опустила бёдра. Стон, невольно вырвавшийся наружу, заставил её тут же умолкнуть от неверия в то, что эти нескромные звуки принадлежали ей. Мужчина засмеялся, приподнимаясь на локтях. — Милая, не принуждай себя молчать, — он прижал её к себе ещё ближе, когда казалось, что дальше просто невозможно, — я слишком люблю твой голос. Горячие ладони помогали уловить ритм. Пальцы то сжимались, то разжимались, беспорядочно оставляя по телу красные отметины. Губы следовали их примеру. И только глаза неотрывно смотрели в глаза напротив, будто попутно ведя немой диалог, говоря больше, чем могли описать слова. В какое-то из бесчисленных мгновений восторга он снова оказался сверху, приподнимая её ноги, оставляя ласковые поцелуи на каждом их сантиметре. Несколько уверенных движений, и Ирина, до боли прикусив губу, опустила веки, не имея больше сил держать глаза открытыми. Довольная улыбка на её лице придавала сил ему, вдохновляла и окрыляла. Словно нарочно, мужчина оттягивал кульминационный момент. Близость, которую она испытывала с Кривицким, едва ли могла поддаться описанию. Чувство, похожее на головокружение, напоминающее прыжок в тёмную бездну с разбега. Только где-то внизу неизменно стоял он, готовый поймать её в свои объятия. Эйфория достигла того пика, когда Ирина не могла ни стонать, ни кричать, ни даже шептать какие-нибудь глупые нежности. Она прижалась к его груди, впиваясь свежим маникюром в спину, отпуская себя во власть высшей степени удовольствия. Он не заставил себя ждать. Мгновения перетекли в вечность, и она упала на плечо Кривицкого, который до этого упал на подушки. Его губы запечатлели на её щеке целомудренный поцелуй, и Павлова вдруг почувствовала, что краснеет. Он заглянул ей в глаза: — Всё хорошо? — Нет… Всё прекрасно, Кривицкий, — смеясь через сбитое дыхание, она убрала со лба наверх влажную чёлку и, нащупав его ладонь, сжала пальцы.

***

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — воспоминания отпустили Павлову, и она аккуратно опустилась на стул, выбирая себе понравившиеся блины. — За это можно всё отдать, — глубокомысленно изрёк мужчина, целуя её макушку. — А сметана есть? — опомнилась Ирина, когда вкус завтрака показался ей не достаточно полным. — Была бы, Ирочка, но ты её вчера пустила к пельменям. — Да? — она нешуточно удивилась, не припоминая себя за такой трапезой. — Это же ты вчера ел пельмени! — Но ты же позволила мне сделать это! — Кривицкий, жующий и безудержно заливающийся, предпринимал попытки успокоиться, чтобы ненароком не подавиться. — Так нагло пользоваться моей добротой! — Павлова театрально вскинула руки вверх, обращая взгляд к потолку. — Смотри, у всего есть лимит. — Ешь уже, на работу опоздаем! — едва не скинув с барной стойки горячую кружку, он наклонился к ней, целуя в губы со вкусом клубники. Прекраснее прошедшей ночи могло быть лишь такое утро. Любовь и забота поселились в этой квартире, чтобы никогда более не расставаться с её обитателями.