I'll dig two graves for us, my dear

«Почему?» — набатом стучит в голове, пока я вновь и вновь разбиваю в кровь руки о кирпичную стену морга. Он был прекрасным человеком. Самым лучшим в моей жалкой, никчёмной жизни. Я был готов часами говорить о том, как люблю его, и как он мне дорог. Аято. Одно его имя пробуждало в моём сознании самые тёплые ощущения и воспоминания. Я не боготворил его, нет. Лишь восхищение пробиралось в мою душёнку, овладевая разумом и стремясь подарить Аято всё, на что я был способен. Когда врачи констатировали смерть от передозировки каким-то наркотическим веществом со сложным названием, меня будто что-то выдернуло из хорошего, приятного мира в чёрную как смоль пустоту, оседающую на языке неприятным запахом гнили. Кажется, я тогда потерял сознание. Ветер обдувает лицо, путаясь в прядях волос и сковывая движения. Дыхание спирает, будто бы в лёгкие совершенно не проникает воздух. Пальцы крепко сжимают нашу совместную фотографию, где мы выглядим такими счастливыми, что, смотря на неё сейчас, меня охватывает гнусная злоба за то, что я посмел так расточительно использовать то время. От бетонных блоков, сваленных в кучу, меня отделяют этажей семь-восемь когда-то строящегося здания. Работы здесь, по неизвестным причинам, прекратили года полтора назад, если не больше. — Ты был бы счастлив, узнав, что я хочу это сделать? — вполголоса спрашиваю я, глядя в небо, будто пытаясь донести до него свои слова отсюда. — Ты был бы счастлив? — уже крик, раздирающий в клочья глотку, неприятно оседающий в собственных ушах, и я не в силах пошевелиться. Ответом служит лишь эхо, отражающееся от холодной конструкции, которая, возможно, могла бы стать уютным домом для кого-то, где его бы ждали и ценили. Голова наливается свинцом, все мысли куда-то испаряются, оставляя лишь звенящую тишину вокруг. Я шаркающими шагами подхожу ближе к краю. Может, он бы и не одобрил этот мой поступок, но он со мной тоже не советовался, когда принимал свою последнюю, смертельную дозу. Ветер снова свистит в ушах, только намного громче. За спиной словно незримые крылья раскрываются, и становится совершенно не страшно, только ноги всё ещё подкашиваются. Мгновение, второе, и голова с треском встречается с бетонными блоками. И уже не больно, уже не хочется плакать. Осталось лишь какое-то чувство эйфории, которое отпечаталось навечно на моём лице в виде мягкой, трепетной улыбки, которой я всегда одаривал Аято, когда он путался пальцами в моих волосах, которые теперь слиплись из-за густой, алой крови. Пальцы всё ещё сжимают потрёпанную фотографию, на которой уставший, но довольный Аято приобнял меня за плечи, в то время как я уложил голову на его мягкую рубашку. «— Ты будешь со мной, Тома? — Навсегда».