praesagio

      У Гето Сугуру есть ровно три ценных для него воспоминания. Ровно три воспоминания, которые он, несмотря ни на что, унесёт с собой в могилу.

***

      Боги, духи, призраки, самые разнообразные формы зла, раздробленные части чего-то целого, призрачные осколки стекла и, конечно же, трупы на полках холодильника в морге.       Вероятно, это своего рода проклятие – определять богов как вероломных, но если они действительно существуют, если каждое живое существо на этой планете преследуют некие туманные высшие силы, то Сугуру считает, что это единственный правильный вариант – почти что эффект бабочки, запутавшейся в полупрозрачной паутине, сквозь которую так легко пройти пальцами и даже ничего не почувствовать. Он задаётся вопросом: а видят ли те, кому поклоняются люди, как они живут? Течёт ли в их жилах та же проклятая кровь, что и в его собственных? Он спрашивает себя: должен ли он полюбить сами истоки кровавых потоков вместо людей, в которых эта самая кровь течёт?       Ты любишь меня? Или траекторию моей орбиты? Может быть, родословную, такую же длинную, как извитые потоки рек? Из всех, кем бы я мог стать… Ты понял, что я потерпел неудачу?       Люблю ли я тебя? Молюсь ли о тебе? Ты – мой алтарь, или просто объект поклонения? А, может быть, просто скопление молекул, собравшихся в единое целое?       Ты ведь тоже понимаешь, что нас никогда не будет достаточно?       Неужели это и есть наказание богов, от которых все мы произошли, биохимическими отходами которых мы являемся? Неужели мы всегда были обречены на неудачу? Обнажённая ахиллесова пята – начало всех начал, время звёзд, высшая точка небес и то, как кровь размазывается по твоей коже. А если загадать желание вслед падающей звезде?       Сёко смотрит на него – измученная, раздражённая. Она постоянно хмурится, и эта хмурость приросла к ней точно так же, как хирургическая маска, небрежно сдвинутая на подбородок. Она смотрит на него – а потом переводит взгляд на три маленьких детских трупа.       – Ты идиот. – Резким движением она застёгивает молнию на ближайшем к ней мешке, прикусив щёку изнутри, и дёргает рукой вверх, отпуская «собачку». – Он влюбился в тебя в ту минуту, когда твоё бренное тело соизволило покинуть свою привычную орбиту и спустилось на Землю.       – Я не думаю—       – Сатору плевать на имена, формальности и всё, о чём ты, чёрт возьми, думаешь… – Она с металлическим лязгом опускает раскрытые ладони на манипуляционный столик. – Сатору плевать на… правила. – Она усмехается. – Особенно на те, которые ты так любишь придумывать в своей голове.       – Сатору не влюблён в меня, – ворчит Сугуру, чувствуя, как предательский румянец расплывается по шее. На самом деле, возможность того, что Сатору в него действительно не влюблён, немного его раздражает. Они не должны были… Он не должен был… Он ушёл намеренно.       – Да ну. Куда ни глянь – все влюблены в Гето Сугуру, – вздыхает Сёко, а затем громко фыркает, барабаня пальцами по холодному металлу.       – Нет, я не думаю—       – Не возвращайся, ладно? Туда, откуда пришёл. – Она ловит его взгляд. – Не для него. Не для меня.       – А для меня? – Сугуру вскидывает брови, ухмыляясь её напористости и холодности.       Сёко сжимает пальцами край стола. Перчатки шуршат, потираясь о металл.       – Ты это переживёшь.       – Хах? – мягко усмехается Сугуру. – И это ты называешь меня эгоистом?       Вместо ответа Сёко отодвигается от края стола, снимает перчатки и отправляет их в мусорную корзину. Затем бросает взгляд на кучу папок с документами на своём рабочем столе и переводит его обратно на Сугуру.       – Ты ведь ушёл ради самого себя. Я не права?       – Права.       – Значит, тебе это под силу, – повторяет она.

***

      В первый раз, когда он просит его сбежать, Сугуру замирает как вкопанный – по его рукам течёт кровь только что убитого проклятья. Сатору делает два шага вперёд только для того, чтобы затем развернуться на каблуках, опустить очки и повернуться к нему лицом.       – Что? – В его голосе – остатки отвращения к зловонию крови проклятья, которое Сугуру только что поглотил, старательно зажимая в процессе нос. – Не смотри на меня так, – насмешливо добавляет он, почёсывая нос и тем самым размазывая пурпур по своему лицу. – Как будто бы ты сам не думал об этом.       Сугуру думал об этом ровно семь раз. И каждый из них сопровождался всё более оформленной решимостью, чем предыдущий. На этот раз Сатору опередил его. И это заставило беспокойство в его душе проснуться, сонно зашевелиться. Сугуру слабо кашляет, сдерживая рвотный позыв, но упорно продолжает шагать по просторному тюремному коридору. Протискивается мимо Сатору – лампы зловеще мерцают, каждый шаг натягивает нервы, будто тетиву лука. Сатору ускоряет шаг, чтобы догнать его, и делает слабую попытку ухватить его за рукав.       – Не думал, что это так очевидно. – Сугуру прикусывает нижнюю губу, упорно перескакивая взглядом только с одной металлической двери на другую по обе стороны коридора. Все они заперты на тяжёлые висячие замки, и он стряхивает руку Сатору.       – Сугуру, пожалуйста. Да на твоём лице всё написано, каждый раз, когда ты… – Сатору останавливается у одной из запертых дверей, прервав самого себе на полуслове, и фыркает. Щелчок пальцев – толстая замочная дуга лопается. – Я просто хочу сказать, что ты не умеешь скрывать эмоции.       – Это ведь Сёко надоумила тебя, да? Сказала, что я несчастен или ещё какую-нибудь подобную чушь. – Сугуру пинает в сторону замок. Он скользит по полу с неприятным металлическим скрипом, и тот эхом разносится по коридору.       Сатору в ответ на это только фыркает.       – Серьёзно, они думали, что обычные амбарные замки смогут сдержать проклятья? – бормочет он, проходя в следующий коридор.       – И правда, – усмехается Сугуру.       – Даже если это и была Сёко, это вовсе не значит, что я сам ничего не вижу. – Сатору закатывает глаза.       – Или видят твои шесть глаз, Годжо Сатору? – Ещё шире усмехается Сугуру.       Сатору не отвечает на вопрос. Он поворачивает голову в сторону плохо освещённого бокового коридора – оттуда раздаётся слабый стон. Оценив ситуацию, он возмущённо фыркает.       – И что, все эти замки были нужны, чтобы сдержать тебя? – Сатору смеётся, и вслед его смеху раздаётся неприятный хлюпающий звук. Сугуру инстинктивно отступает к открытой двери, оставшейся за спиной, но Сатору упорно идёт вперёд, в темноту. Теперь из коридора доносится плач. За плачем следуют сдавленные удушающие хрипы.       Секундой позже из темноты выныривает Сатору. Его волосы и лицо перепачканы в крови цвета сока шелковицы.       – Куда делась твоя бесконечность? – Сугуру давит сначала смешок, а потом, с куда большей силой, ещё и желание запустить пальцы в спутанные, липкие волосы Сатору, чтобы взъерошить их, растрепать, тоже пачкаясь в крови проклятья. А ещё он сдерживает себя от того, чтобы прямо сейчас не поцеловать Сатору – просто потому, что проклятая кровь, слизь и привкус рвотных масс были бы на его губах куда приятнее. Он давит в себе желание сказать ему, что всё в этом мире случается трижды, а он пропустил третий раз совсем недавно, когда его мать сказала ему, что ношение мешочка с могильной землёй в заднем кармане штанов в итоге убьёт и его.       – Иногда я скучаю по тому, чтобы пачкать руки. – Сатору шевелит пальцами, ухмыляясь. Лиловая капля стекает по уголку его рта, очерчивая излом усмешки, линию челюсти. Он стирает её небрежным движением руки, очки забавно подпрыгивают на переносице.       – Если ты не заметил, то испачкал ты не руки, а лицо.       – Не заметил, чтобы ты мне помогал. – Сатору только отмахивается от него.       – Ну, у тебя явно всё было под контролем.       – Или тебе просто нравится, когда я пачкаю руки. – Сатору ухмыляется.       В животе Сугуру вспыхивает тёплый клубок – отражение поддразниваний Сатору, – и он тяжело сглатывает. На языке всё ещё остался мерзкий привкус проклятой крови.       – Нам пора возвращаться.       Сатору наклоняет голову, недовольный таким ответом, и хмурится.       – Стоило мне только решить, что у меня хватит сил заставить тебя расколоться.       Сугуру на мгновение задерживает дыхание, а затем резко выдыхает.       – Поверь мне, у тебя получилось.

***

      Он убирается уже в шестой раз на этой неделе. Остатки еды на дне раковины, пустые упаковки из-под чипсов и шоколадок. Он действует по накатанной, а прядь волос, заправленная за ухо, то и дело норовит выпасть, стоит только наклониться чуть ниже. Он недовольно морщится, когда волосы всё-таки мажут по щеке. В наушниках играет песня – кажется, исполнитель выпустил её пару лет назад. Юки думает об этом, заслышав мелодию даже на расстоянии.       Подойдя к нему сзади, она вытаскивает один из наушников из его уха. Он вздрагивает, сжимая одновременно и губку, и тряпку в пальцах, на его усталом лице снова мелькает гримаса недовольства. Запах моющего средства резко ударяет Юки в нос – Сугуру, кажется, весь пропах им.       – Опять? – вздыхает она, опуская руку. – Ещё даже шести утра нет, Сугуру.       – Я в курсе. – Он швыряет тряпку в раковину и проводит ладонью по волосам.       – Прекрати, немедленно. – Юки протягивает руку, чтобы поймать его за запястье, и он замирает. В черноте его глаз читается угроза. – Извини. Прости. – Следующей в раковину летит губка. Выражение лица Сугуру меняется с взволнованного на обеспокоенное.       Юки отступает на шаг назад, и плечи Сугуру рефлекторно расслабляются.       – Просто… – она почти стонет. – Объясни мне ещё раз, почему?       – Почему что? – огрызается Сугуру. Трёт тыльную сторону ладони пальцами. Достаточно сильно, чтобы Юки могла решить, что он собирается оставить себе ожог.       Юки почти ничего не знает о Гето Сугуру. Ей хватает тех крупиц, которые делают его прекрасным партнёром в исследовательской деятельности и лучшим в побегах из Техникума. Даже, возможно, лучше, чем Годжо Сатору. Его она знает лучше – его звонкий голос и шутки, замаскированные под серьёзность. Или, может быть, серьёзность, замаскированную под шутки. Знает, как выглядит его расширенная территория и что силовое поле вокруг него имеет гораздо больше общего со способностью воскрешать из мёртвых, чем сила, рождённая из его эго.       Гето Сугуру меняется изо дня в день. Однажды она спросила его: «Что тебя заводит?», а потом ещё: «У тебя есть типаж?». И даже после того, как он смыл кровь со своих рук, он не засмеялся. Он просто посмотрел на неё, и тень от его тёмных ресниц упала ему на скулы.       – Ты мне не доверяешь, – рассмеялась она. Он не ответил.       Юки знает наверняка: Гето Сугуру нормально не спал вот уже почти три месяца. Она частенько заставала его спящим на диване в гостиной посреди дня, заставала его убирающимся или перечитывающим какой-нибудь документ на её столе, когда он думал, что её нет дома. Она знает, что он подкармливает своих монстров и, что удивительно, пьёт очень сладкий кофе. Когда она спросила об этом, выражение лица Сугуру сменилось с настороженного на полностью замкнутое. Она видела его смеющимся всего три раза с тех пор, как он переехал к ней.       1. Шутка Чосо, которую она пропустила.       2. Нанако разбила фарфоровую чашку.       3. Когда он был во дворе, Юки слышала его смех через закрытую дверь.       – Сначала ты поставил на места всё, что, по-твоему, не так лежит. – Юки подняла палец. – Потом вымыл пол и протёр пыль. – Ещё два. – А теперь моешь посуду. – Она стойко встретила его взгляд. Привычные чёрные глаза, смотрящие на неё со скучающим ожиданием конца нотаций. Она опустила руку, хлопнула себе по боку. – Ты не спишь, – попыталась как можно мягче добавить.       – Тебе-то какое дело? – Сугуру нахмурился.       – Ну, может быть, потому что ты плохо выглядишь, а мне нужно, чтобы ты был здоров, а не умер посреди дела?       – Это всё?       Иери Сёко рассмеялась ей в лицо, когда Юки спросила у неё про Сугуру вместо Сатору.       «Если он не захочет, чтобы ты вошла, то никогда тебя не впустит», – сказала она ей, осторожно выуживая сигарету из пачки. – «Сатору почти такой же, но, – она трижды перекатила сигарету в пальцах, – не говори им об этом, ладно? Я думаю, что Сатору гораздо мягче».       Что-то о силе, о способности Сугуру к самоконтролю.       Контролировать. Изгонять.       Ни один из них не был мягким. Но Сугуру можно было назвать проницательным.       – Если это всё, чего ты хочешь, тогда… да, думаю, это всё. – Вздохнула Юки.       – Я вполне способен работать, я ничему не мешаю и не пытаюсь мешать тебе, – начал Сугуру, и в конце фразы его голос сорвался. – Я был бы первым, кто понял, что что-то не так. Но всё в порядке. – Он ищет ссоры, способ поспорить с Юки так же, как он изо дня в день спорит со стенами, сжимающимися вокруг него.       Юки закрывает глаза, чувствуя неконтролируемую жалость к этому парню, прикормившему своих монстров настолько, что те в конце концов не оставили ему самому места.       – Я спрашиваю тебя в чём дело, Сугуру, – осторожно повторяет она.       – Ни в чём, просто у тебя в квартире грязно, – легко отвечает он, закатывая рукава. Тень Сатору мелькает перед её глазами, когда он лениво прислоняется бедром к кухонной стойке. Лёгкий наклон головы – мираж Сатору. Будто бы это он сейчас перед ней.       – Не грязно, – упрямо спорит она.       Образу Сатору рушится в тот момент, когда Сугуру прикусывает свою нижнюю губу и поднимает голову. Взгляд чёрных глаз нервно скользит по комнате, пока не находит статичную точку где-то над её левым ухом. Его ладони сжаты в кулаки.       – Я боюсь найти кровь, – бормочет он. – Я боюсь найти кровь.       Теперь Юки понимает – Гето Сугуру никогда не сбежать от насилия.       – Ты не можешь найти кровь в моей квартире, Сугуру.       Вместо того, чтобы открыться или превратить себя в оружие наступления, Сугуру усмехается.       – Спрошу ещё раз: какое тебе дело? Я работаю, убираюсь, делаю всё, о чём ты просишь. Я здесь и ни с кем не общаюсь, выхожу наружу только тогда, когда ты говоришь сделать это, я способен—       – Я думала, ты хочешь уйти из Техникума, – резко перебивает Юки. Сугуру обрывает себя на полуслове, недоумённо моргает, а затем его лицо искажается неверием и негодованием.       – Я не говорил—       – Ты хотел уйти или нет?       Юки удаётся прочитать его впервые за три месяца. На его лице только боль и гнев. Он прячется. Поворачивается спиной к ней – напряжённые плечи, крошечная кухня качается из стороны в сторону в свете рассвета.       – Только не от него, – шепчет он.       – Что?       – Не от него, – повторяет Сугуру. Рассвет растекается по его плечам. – Я никогда не хотел оставлять его.       «Не приближайся к нему», – сказал ей однажды Годжо Сатору, и его ещё совсем юное лицо отражало неприкрытую угрозу. Она спросила его: «Почему?». А он повторил: «Не приближайся к нему».       – Он бы никогда не пришёл, – легко говорит Юки.       Она знала, что Сугуру будет хвататься за любую возможность голыми руками, даже если каждая из них будет оставлять на его коже ожоги.       – Ты никогда не даёшь мне даже спросить.       В ответ на это Юки только мрачно рассмеялась.       – Не будь ребёнком, я сама его спросила. Разница между вами лишь в том, что ты согласился. – Слова слетают с её губ, и ей требуется ровно десять секунд, чтобы почувствовать себя виноватой. Сугуру склоняется над раковиной, ещё сильнее замыкаясь в себе. Он единственный из их троицы, кто выбрал альтернативу смерти.       «Ты можешь погибнуть», – сказала ему Юки во время их третьей попытки поговорить. Сугуру выглядел удивлённым. Разве до этого такого риска не было?       – Я пытаюсь стереть… – Сугуру прерывает её мысли, но его голос дрожит, по каплям стекая в раковину, в довесок к тряпке и губке. – Вымыть пол, окна, раковину… Ты когда-нибудь пыталась стереть…       – Да, – быстро отвечает Юки.       – Сработало? – задаёт вопрос раковине Сугуру.       «Терпеть не могу эту чушь собачью», – смеялась Юки. – «Но я знаю, правда».       – Нет.       Плечи Сугуру загораживают рассвету дорогу. Его рубашка измята, а солнечный свет стекает по ней кровью.       – Что ты пытаешься стереть?

***

      Когда речь второй раз заходит о побеге, дождь льёт как из ведра. Будто бы по часам, он начинается вот уже сколько летних дней подряд ближе к вечеру и приносит с собой запах мокрой земли. Вода разбивается о стекло тяжёлыми каплями. Сугуру закрывает окно через час, и она наконец-то перестаёт заливать подоконник. Сатору сидит на кровати, по-турецки скрестив ноги и прислонившись спиной к спинке кровати. Экран телефона тускло подсвечивает его лицо.       – Как думаешь, Масамичи будет смеяться, если я скажу ему, что ухожу на пенсию?       – Нет, точно нет.       – Даже если бы я шутил?       – Но ты же не шутишь.       Сатору бросает телефон на кровать, плюхается на живот и пристально смотрит на Сугуру.       – А ты бы ушёл вместе со мной на пенсию? – Его губы изгибаются в хитрой ухмылке, а пальцы теребят простынь.       – Пенсия? В семнадцать? – сухо спрашивает Сугуру.       Сатору фыркает и недовольно стонет, перекатываясь на спину так, что по итогу его голова остаётся свисать с края кровати. Сугуру садится в кресло-мешок Сёко, подбирает под себя ноги.       – Ты воспринимаешь всё слишком буквально, Су-гу-ру. – Кровь приливает к его лицу, виски и щёки краснеют.       Сугуру смеётся и швыряет в Сатору плюшевого паука.       – Если я не должен воспринимать всё слишком буквально, то какого чёрта ты уже второй раз просишь меня сбежать?       Ухмылка исчезает с лица Сатору. Его лоб ярко-красный; он переворачивается обратно на живот.       – Ты несчастен? – спрашивает он, снимая очки и откладывая их на кровать рядом с собой.       – Несчастен? Не думаю, что это действительно имеет значение. – Сугуру закатывает глаза.       – Нет, это важно. – Губы Сатору дёргаются в кривой усмешке.       – Кому? Мёртвым детям? – Сугуру невесело смеётся. – Неужели ты думаешь, что для них это действительно имеет какое-то значение?       – Почему ты не можешь просто ответить на вопрос?       – Потому что не понимаю какой в этом смысл.       – Это важно, потому что—       – Я в порядке. Я не несчастен. – Сугуру перебивает его, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и его терпение лопнет. Не то чтобы он хотел обсуждать сейчас свои надежды, мечты и жизненные цели в ожидании нового задания, на котором он может умереть.       – А теперь ты лжёшь. Почему?       – О, так теперь ты знаешь лучше меня мои же чувства? Не знал, что у шести глаз есть способность читать мысли.       – Сугуру—       – Так и есть? Ты сильнейший, и поэтому знаешь всё обо всех? – Он понимает, что Сатору на самом деле даже не думал смеяться над ним. Но ему всё равно кажется, что все эти разговоры – просто унижение, замаскированное под беспокойство.       – С каких это пор я—       – С каких это пор тебя так беспокоит моё несчастье?       – Прекрати.       – Прекратить что?       – Прекрати отталкивать меня.       – Прекрати совать свой нос в вещи, которые тебя не касаются, – парирует Сугуру, чувствуя, как обида застревает в горле. – Прекрати смотреть на меня свысока, – тихо добавляет он, отдирая заусенец с пальца.       – Я не—

***

Отныне жизнь – это мечта, и ничего, кроме мечты!       Старенький общажный телевизор в комнате Сугуру громко смеётся. Сатору свернулся калачиком, прижав подушку к груди и цепляясь за неё так, что костяшки пальцев побелели от усилия. Сугуру смотрит на него и хмурится, а затем переводит взгляд на экран телевизора, где персонажи какого-то нелепого ток-шоу ведут себя так глупо, как не ведут себя герои даже самых неудачных мультфильмов.       Из динамиков снова раздаётся смех, и Сугуру вздыхает, подхватывая вторую подушку и тоже обнимая её.       – Сугуру?.. – бормочет Сатору куда-то в наволочку.       – А?       – Почему ты выбрал именно это шоу?       – Я не выбирал. Когда ты разбудил меня, оно уже шло.       – А что ты смотрел до этого?       – Один старый фильм. Моей маме он нравился.       С минуту Сатору молчит, а затем осторожно произносит:       – Ты скучаешь по ней.       – Не то чтобы.       Сатору бубнит что-то себе под нос, всё ещё сильно сжимая подушку в руках. Сугуру думает, что такими темпами к утру у него начнёт болеть шея. Он не хочет думать об этом. Боль в шее, перетянутой удавкой, – свободно и уютно, как наброшенный поверх куртки шарф в середине января.       Сатору немного ёрзает на своей половине кровати, потирает лодыжки и стопы друг о друга, пытаясь согреть наверняка замёрзшие ноги.       Неделю назад ему не посчастливилось наблюдать за тем, как какая-то абсолютно незнакомая ему женщина истекла кровью. Сатору попытался заверить его, что в ней больше нет ничего человеческого, пока она умирала на их глазах. Сугуру внимательно, слишком пристально наблюдал за тем, как жизнь покидала её тело: её последнее тяжелое движение век, последняя слеза, появившаяся в уголке её правого глаза и так и не покинувшая его, аллитерация её дыхания в качестве эпилога к непрозвучавшим последним словам, её—       Рана длиной с его ладонь пересекала её шею. Из-за крови её волосы слиплись и превратились в неряшливый бурый колтун. Из её маленькой сумочки, лежащей неподалеку, выглядывал алый бутон розы.       Теперь эта роза медленно увядает у него на подоконнике.       Когда Сатору впервые заметил её, то смотрел, не отрываясь, добрый десяток секунд, прежде чем перевести взгляд и вопросительно вскинуть брови.       – Не знал, что ты любишь цветы.       Он не любил.       Роза не должна была умирать рядом с этой женщиной.       Один из участников ток-шоу на экране телевизора раздражающе долго чешет шею. Сугуру невольно задаётся вопросом, чесалась ли у актера шея на самом деле или это часть сценария. Разумеется, если бы он мог, он бы перестал думать о шеях, преднамеренном выборе и плохих телешоу, из-за яркости которых его скучные однотонные простыни раскрашивались подобно детской книжке.       – Сатору?       – А?       – Зачем ты меня разбудил?       Сатору переворачивается с одного бока на другой, прочищает охрипшее от дремоты горло. Зажимает подушку между шеей и руками, пристально смотрит на Сугуру. Затем зарывается щекой ещё глубже в наволочку, медленно закрывая глаза, и вновь открывает их через несколько долгих секунд.       – Мне нужно было убедиться… – Сатору вздрагивает, будто от удара. Его слова тонут в подушечном синтепоне. – Что ты всё ещё здесь.       Сугуру в ответ на это только фыркает.       – Как видишь.       – Живой, – бормочет Сатору.       – А не должен?       – Мне приснилось, что ты умер. – Сатору пожимает плечами.       – Это всего лишь сон, – легко отвечает Сугуру. Сатору поднимает на него глаза, обжигая взглядом. – Что? Не смотрит на меня так. – Сугуру легко толкает его в плечо, отчаянно желая, чтобы он прекратил весь этот цирк. Но Годжо только продолжает пялиться.       – Я не нашёл тебя, – медленно произносит он.       – Сатору, почему ты…       – Сёко отдала мне твоё тело.       – Нет, это было не моё тело. Это было во сне. Настоящий я здесь и сейчас, с тобой. – Сугуру указывает на свою грудь.       – Чёрт, может, ты просто наконец выслушаешь меня нормально? – Сатору пихает его бедром, отшатываясь назад.       – О, прямо как ты слушаешь меня? – усмехается Сугуру.       Годжо хмурится, и его красивое лицо превращается в уродливую гримасу.       В этом нет ничего необычного. Сражения. На самом деле, осознание того факта, что они с Сатору, оказывается, лучшие друзья, пришло к Сугуру совсем недавно, и оно было похоже на боль от обжигающе горячих капель масла, скворчащего на раскалённой сковороде, в которую кто-то щедро плеснул воды. Разумеется, их споры и пререкания и раньше всегда превращались в игривые подшучивания друг над другом, но теперь, когда границы стали чуть более очерченными, некоторые моменты кусались больнее. Иногда эта боль проходила сквозь кожу дальше, а иногда разногласия выливались в отрывистые плевки, полные презрения и безразличия.       Тем временем Сатору резко переворачивается обратно на другой бок, отворачиваясь от Сугуру. Его взгляд буравит серую стену напротив.       – Иногда ты просто невозможно невыносим, – шипит он, обращаясь больше к стене, чем к самому Гето.       Разочарование клокочет в его груди, разливается, как пневмония после затяжной простуды. Он мог бы и послушать рассказ об этом чёртовом сне. Он мог бы. Он мог бы послушать о своей смерти и о том, что Сатору безжалостен в своей скорби, или, может быть, о том, что он не принял траур, потому что его скорбь не публична. Сатору не вытаскивает измятые розы из сумочек погибших женщин и не выставляет их на всеобщее обозрение в виде небольшого знака патетики, надеясь тем самым возвести целый мавзолей на своём подоконнике. И, чёрт возьми, может быть, Сатору заплакал бы, если бы Сугуру дал ему возможность оплакать свою не очень реалистичную смерть. И тогда Сугуру пришлось бы бороться с желанием накричать на него, ему пришлось бы вылезти из своего гроба, в который Годжо сам же и уложил его, и крикнуть: «Знаешь, сколько раз я наблюдал твою смерть?»       Сугуру никогда не рассказывает Сатору о своих снах, куда частенько заглядывает смерть. Это бы только ещё сильнее усугубило их различие в отношении к жизни: Годжо всегда был способен удержать рвотный позыв, в то время как Сугуру – нет.       В его снах правят сломанные шеи, разорванные шеи, из вен которых, булькая и клокоча, вырываются реки крови. Есть что-то в человеческих шеях такое, о чём он не может перестать думать, но о чём, чёрт возьми, очень хотел бы перестать. Они – место смертельной уязвимости, приглашающе открытое для проклятий, шаманов и магов.       Он думает, что если бы Сатору сказал ему, что во сне ему отдали его мёртвое тело со сломанной шеей, то он, возможно, тоже мог бы сломаться прямо здесь и сейчас, в своей общажной комнатке посреди ночи.       Но вместо этого он, услышав об осквернении собственного тела, только вздыхает и говорит себе, что должен прекратить собирать свои маленькие трофеи с мёртвых тел. Они сводят его с ума, ровно как и тот факт, что он фактически ест мёртвые проклятья в угоду своей силе.       – Я больше не хочу слышать о смерти, – торопливо говорит Сугуру. Он чувствует, как тело Сатору напрягается в ответ на эти слова. – Не… не от тебя. – Нервничая и раздражаясь, Сугуру ковыряет кожу вокруг ногтевой пластины на большом пальце. – Не от тебя, – смягчившись, повторяет он.       – Она – всё, что у нас есть, – хрипло бормочет Сатору.       Сугуру громко вздыхает.       – Я знаю, да, это правда. Сатору, я знаю. Но сегодня вечером…

***

      Двадцать пятый раз, когда Сатору спрашивает его о том, не хочет ли он сбежать, наступает напротив фонтана в парке Ямасита. Вокруг них клумбы с цветами, а в воздухе стоит удушливый запах роз.       – Как дела у Мегуми? – предельно любезно спрашивает Сугуру, сжимая ладонь в кармане штанов так, чтобы ногти впивались в кожу. Спустя десять секунд он разжимает пальцы.       Сатору хмурится, и Сугуру рад, что бинт закрывает верхнюю половину его лица – так он не может разглядеть цельную картину его выражения.       – Почему ты решил встретиться здесь? Ты ведь не живёшь в Йокогаме.       В груди слабо шевелится чувство вины. Конечно же, он не живёт в Йокогаме, но Юки вовсе не нужно знать, что он встречается с Сатору. Не то чтобы она была против… но сейчас, определённо, то самое время, когда она была бы против сильнее всего.       – Мегуми такой же упрямец, как и ты. – Сатору прочищает горло.       – Сравниваешь меня с ребёнком?       – Нет, всё же он помягче тебя будет, – тянет Годжо.       – Теперь ты меня оскорбить пытаешься?       – Нет. Но я явно не создан для воспитания детей, – признаёт он. – Ты бы справился в разы лучше.       – Ты бы удивился, узнав, насколько ты неправ, – Сугуру возмущённо фыркает.       Запах роз забивается в нос, обжигает слизистую солью ближайшего порта, люди торопятся в своей утренней рутине.       – Знаешь, я всё ещё мечтаю уйти на пенсию, – бормочет Сатору после нескольких секунд молчания. Утро окрашивает его щёки едва заметным румянцем.       – Теперь это не может быть единственной причиной, по которой ты меня позвал, – дразнит Сугуру, ощущая во рту горький вкус соли вместо сладости роз.       – Позвал?

***

      Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время не доступен. Пожалуйста, попробуйте ещё раз позже.       Сатору усмехается, и его смешок эхом отдаётся от стройного ряда скамеек. Этот смешок сияет, будто солнечный свет, отражённый от витража: голубыми, зелёными и красными бликами на деревянном полу. На часах полдень.       – Мы правда должны были прогулять занятия ради этого? – Сугуру смотрит на сводчатый потолок, оглядывает стены, окрашенные в цвет слоновой кости и покрытые резьбой и лепниной, рассматривает замысловатые узоры, на которых бликуют разноцветные солнечные лучи, переплетающиеся с по меньшей мере миллионами спиралей Фибоначчи. Шаги Сатору не отдаются таким же эхом, как и его смех. Он будто плывёт в миллиметре от дубовых досок паркета и время от времени присвистывает, чтобы убедиться в том, что эхо ответит ему. Его взгляд спотыкается о геометрию лепнины и с кокетливым прищуром останавливается на Сугуру. Кончик языка быстро скользит по губам.       – Что? – Сугуру невозмутим. Сатору прикусывает нижнюю губу, расплываясь в широкой улыбке. Ещё один смешок срывается с его губ.       – Раскинь руки типа ты самолёт.       – Зачем? – фыркает Сугуру.       – Давай, просто сделай, – снова смеётся Сатору.       Гето вздыхает, не собираясь лишний раз пререкаться, и вытягивает руки так, как требует от него Годжо. Тот в ответ хрипит и хватается за живот, сгибаясь пополам.       – Тебя распяли! – покряхтев ещё немного, наконец вскрикивает он, а затем запрокидывает голову. Мелкие пылинки, подсвеченные солнцем, оседают на кончике его носа.       Сугуру закатывает глаза, с хлопком по бёдрам опуская руки.       – То есть, мы прогуливаем занятия ради того, чтобы посмеяться над католиками в их заброшенном храме?       – Возможно. – Сатору игриво склоняет голову набок.       – А я уж было подумал, что это что-то важное. – Сугуру закатывает глаза, а Сатору снова хихикает, и его смех плывёт по храму, как наполненные мельчайшей пылью солнечные зайчики. Гето думает, что его смех похож на пение цикад летней ночью.       – Это важно. Правда важно, – примирительно говорит Сатору. – Я же сказал, у меня есть сюрприз.       – Я не люблю сюрпризы.       – Ага, я знаю, и мне всё равно. – Сатору вздыхает, двигаясь с места. Старый ковёр скрипит пылью и грязью под его ботинками, когда он останавливается рядом с Сугуру. Мыски их обуви упираются друг в друга.       – Как думаешь, Аой приходит сюда молиться? – Сугуру оглядывается на крест, а затем снова переводит взгляд на Сатору. Кончики их носов разделяет всего несколько дюймов. – Пахнет похоже.       – Точно, – хихикает Сатору. От него пахнет лавандовыми конфетами.       – Кто вообще сейчас молится? – Сугуру морщится. В его словах звучит осуждение и насмешка над всеми этими скамейками и пыльными религиозными брошюрами, разбросанными между ними. Губы Сатору подёргиваются, а выражение лица застывает в нечитаемой маске, когда он смотрит на Сугуру.       – Может быть, некоторые люди всё ещё продолжают верить. В отличие от кое-кого. – Он пожимает плечами.       Сугуру стонет, а затем драматично прижимает руку ко лбу.       – Боги покинули свои святилища, они покинули нас, – причитает он, не отрывая от Сатору взгляда. – Они оставили нас вместо них искоренять проклятья на этой грешной земле, – заканчивает он, добавляя в голос ещё больше драмы.       – Где ты это вычитал? «Псалом 69»? – Сатору вскидывает брови, поджимая губы.       Сугуру в ответ на это давится смехом и пихает Годжо кулаком в грудь. Тот немного теряет равновесие, отступая на шаг назад, и прячет руки в карманы.       – Видишь, ты тоже не веришь в богов, – усмехается Сугуру. – Ты тоже плохой. Не молишься, как это делает Аой.       – Я никогда этого не говорил, – легко парирует Сатору, покачиваясь с пятки на носок.       – Нет?       – Конечно, нет.       – Так ты веришь в высшую силу?       – Я же уже сказал, некоторые всё ещё верят.       – Что ж, значит, только я здесь никчёмный циник. – Сугуру делает вид, что обиделся, и выпячивает нижнюю губу. Сатору тянется к ней пальцем, но Гето отталкивает его, и они синхронно фыркают.       – Я верю в тебя, – говорит Сатору, толсто намекая на недавнюю драматичную сцену, разыгранную Сугуру, и прикусывает нижнюю губу.       – А ну-ка, сейчас же прекрати проявлять неуважение, – презрительно кривится Гето, теперь насмехаясь над любимым тоном Масамичи.       В ответ на это Сатору снова усмехается, и этот смешок заполняет напряжённую тишину храма. И он поёт, поёт своими холодными старыми стенами.       – А теперь, – вздыхает Сугуру, – вернёмся к делу. – Он поворачивает лицом к кресту, глядя на него с высоты помоста, и думает о том, что кто-то теперь уже безымянный создал эту безупречную форму из ствола вишневого дерева – розовый и слоновая кость храмовых стен. – Почему ты привёл меня сюда?       Его слова встречают молчание. Даже эхо недавнего смеха Сатору окончательно стихает. Сугуру хмурится – лёгкий налёт тревоги щекочет его парасимпатическую нервную систему, и он оборачивается: – Сат—       Губы Сатору на его губах: влажные, со странным привкусом ноненаля* из-за осевшей на коже старой пыли, но за ним прячется вкус лета в самом разгаре. Сугуру тянется вперёд, не разрывая поцелуя, и стонет, зарываясь пальцами в белые волосы, слушает эхо чужого тихого вздоха.       Сатору прихватывает его нижнюю губу зубами, прежде чем отстраниться и прошептать:       – Чтобы помолиться. – Он легко и неглубоко кланяется. Ухмылка озаряет его лицо, расширенные зрачки на фоне ярко-голубой радужки кажутся зияющими чёрными дырами.       – А? – У Сугуру звенит в ушах. Дезориентированный, поглощённый моментом, он – всего лишь его сияние, всего лишь мгновение из всего временного потока. Чувства, которые он так долго душил в себе, поднимаются одной сплошной волной, заполняют собой всё его существо, заставляя голову кружиться, будто от кислородного голодания.       – Я привёл тебя сюда, чтобы помолиться. – Губы Сатору снова прикасаются к его губам, но на этот раз он отрывается, чтобы провести пальцами по ключицам – нервные окончания в ответ на это прикосновение немеют, будто опаленные статическим электричеством, оставляющим чужое ДНК на его коже в знак собственничества. – Понял? – Они встречаются взглядами, очки съезжают на кончик носа.       – Заткнись. – Сугуру сдвигает их обратно на переносицу.       Сатору смеётся, а Гето на этот раз сам снова целует его.

///

      – Не знала, что ты верующий. – Юки хрустит зелёным горошком. – Точнее, я думала, ты либо совсем атеист, либо религия просто слишком противоречит… - Она смотрит на него, делая неоднозначный жест рукой, а затем насмешливая улыбка появляется в уголках её губ. – Всему тебе. – Она прочищает горло, а затем закидывает в рот ещё одну горошину. Сугуру трёт глаза, качая головой. Юки слишком громко жуёт. – Ты можешь дать мне закончить? Дай мне полчаса, позволь мне сделать хоть что-то из, на секундочку, нашей работы.       – Какой работы? – Юки фыркает.       – А ты смешная.       – О да, я знаю. – Она хлопает рукой по их старому столу, откуда-то удачно украденному. Он скрипит, протестуя против такого обращения. – Ответь на вопрос. – Она наклоняется к нему и подхватывает прядь его волос у виска, больно дёргая за неё. – Ты верующий?       – Юки, – стонет Сугуру, откладывая ручку в сторону. Он прекрасно понимает, что у него нет другого выбора, кроме как отвлечься и обратить на неё внимание. – Пожалуйста.       – Отвечай.       – Нет, я не верующий.       – Тогда почему мы прячемся в старом католическом храме? – Она указывает на сводчатый потолок.       – Это не храм, – лжёт Сугуру.       – Да ладно, мне-то можешь не лгать, – фыркает Юки.       – А где Чосо?       Юки игнорирует его вопрос. Стол скрипит, когда она встаёт с места и садится на него.       – Ты сбежал из своего любимого Техникума и нашёл своего бога? – Издеваясь, она тычет его в нос.       Сугуру шлёпает её по руке, но это только доставляет ей ещё больше удовольствия.       – Задела за живое?       – Это место легко спрятать с помощью проклятой техники, а ещё оно заброшено и никому не нужно. – Сугуру громко вздыхает, прикрывая глаза.       – Мм, ага.       – И, если мне не изменяет память, это ты убедила меня уйти из Техникума, чтобы… очевидно… кто-то смог взять на себя всю работу?       – Тебе потребовалось пять лет, чтобы рассказать нам о своём маленьком убежище.       Сугуру старательно игнорирует её слова и принимается перебирать папки личных дел разыскиваемых ими шаманов.       Юки выхватывает у него из рук верхнюю папку и быстро пролистывает её, прежде чем бросить обратно на стол.       – Я думаю, что боги и духи существуют, – снова начинает она, как только тишина становится гнетущей. – В смысле, мы знаем, что проклятья есть. Так почему бы богам и духам тоже не существовать?       «Клан Зенин». Папка выскальзывает из стопки точно таких же. Она толстая, толще, чем многие другие. Погибшие и живые члены клана перечислены в ней в порядке своих рангов. Сугуру быстро пролистывает страницы.       – Может быть, мы – мост между мирами?       Некоторые имена в папке вычеркнуты.       – Я иногда молюсь в святилищах. Думаю, мёртвые наблюдают за нами.       Он переходит к следующей папке. «Клан Камо».       – Я тоже так думаю, – слабо соглашается Сугуру, задерживаясь взглядом на одном из имён, прежде чем двинуться дальше.       – Думаешь, боги наблюдают и за тобой, Гето Сугуру?       Не боги. Что-то ещё.

///

      Боги не наблюдают за ним, они оставляют его задыхаться. Может быть, чтобы он мог спокойно утонуть. Среди людей, живущих на этом свете, богов нет; святилища, воздвигнутые в их честь, строили на страхе, а не вере. Страх перед ними – страх утонуть, он заставляет людей возвращаться в этим «места истины», чтобы засвидетельствовать своё почтение. Сугуру думает о страхе, который диктует и людям, и шаманам правила игры. Страх подобен маленькому чипу, имплантированному в мозг, и все они используют его, чтобы побудить себя к действию, к молитве, к преданности.       Сугуру не хочет бояться, не хочет молиться. Его мать возненавидела бы его за это вопиющее неуважение; он хочет владеть страхом, как копьём.       Что, если ты наставишь его острие на богов?       Он помнит, что ещё в начальной школе читал о Сусаноо. О храбрости упрямого дурачка и его остроумном решении бросить вызов небесам.       Направляя своё лезвие в небо, Сугуру задаётся вопросом о том, было ли предопределено то, что он тоже будет насмехаться над святым, издеваться над богами, испытывать злость из-за их жестокости и считать невозможным подчинение им. Было ли предопределено, что он станет тем, кому не подойдут стандарты ни тех, кто страдает, ни тех, кто вызывает страдания, и ни тех, кто избавляет от них.       Он спросил свою мать, в чём смысл поклонения, если смерть – единственное, в чём он уверен в своей жизни.       «В этом и заключается суть преданности, Сугуру, – ты не должен задавать вопросов».

///

      – Сынок, прекрати звонить по этому номеру. Свободного… католического… храма который ты хочешь арендовать, не существует, ясно? Чёрт возьми, разве их не больше в Нагасаки? – он говорит «католического» так, будто это слово липкое. Сугуру слышит, как он прерывисто дышит, останавливаясь у скамьи, одиноко стоящей в углу храма.       – Господин, пожалуйста, я просто хочу…       – Если это розыгрыш…       – Я нашёл двух маленьких девочек, – выпаливает Сугуру, чувствуя, как предательские слёзы обжигают глаза. – Пожалуйста, послушайте меня, я просто хочу, чтобы в доме было тепло…       – Сынок, прекрати мне звонить.       Гудки сброшенного вызова звенят в ушах. Сугуру осторожно выдыхает, и этот выдох больше похож на всхлип. Он с недоверием смотрит на витражи в окнах, прижимая к себе двух голодных, медленно замерзающих малышей. И он, и они заляпаны кровью и находятся на грани приступа паники. Он вдыхает один, второй и третий раз, а затем кусает себя за нижнюю губу до тех пор, пока кожа не лопается и на языке не появляется вкус свежей крови.       Когда девочки засыпают, он плачет. Вцепившись пальцами в грязный ковёр, он рыдает, и его плач эхом отдаётся от стен мёртвого памятника архитектуры, от его белых стен, давным-давно лишённых плоти и крови. В конце концов, он будит девочек, и одна из них вместо того, чтобы тоже заплакать, вытирает его щёку своей маленькой грязной ладошкой и прижимается к его правому боку.       Вторая малышка жмётся к его груди и тихо бормочет:       – Мама рассказывала историю о богах, которые покинули свои святилища. Хочешь, расскажу? Он тоже плакал. Он тоже плакал, Гето-сама.

///

      – Ты победил, – голос Сугуру твёрд, как камень. – Ты победил.       – А?       – Мне нужна помощь. Я сбежал. Я нашёл двух детей, двух маленьких девочек. Ты победил.       Его голос дрожит в динамике телефона.       – Где ты?       Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время недоступен. Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.

***

      Сатору скользит пальцами сквозь его волосы. Время от времени он прижимается открытым ртом к его шее и тихо мычит что-то неразборчивое, смыкая губы на коже.       Если бы боги выбирали слабое место на теле Сугуру, то это была бы его шея – её задняя сторона, за ушами, в основании, куда Сатору часто кладёт подбородок и, повернув голову, целует у линии роста волос. Там, где его губы могут ощущать биение пульса в его артериях, там, где сразу под кожей напрягаются мышцы. Он находит его пульс своим ртом, оставляет цепочку поцелуев вдоль ровно с той скоростью, с которой бьётся его сердце.       Сатору лежит с ним в одной постели, его влажный и тёплый рот то и дело прижимается к его шее, а волосы скользят сквозь пальцы. Жизнь странным образом склоняется в сторону покоя, когда Сатору касается губами его кожи там, где под ней бьётся пульс, будто бы пытаясь внушить ему любовь к этой самой жизни. Годжо никогда бы не сказал ничего подобного вслух, но вместо этого он всё равно продолжает целовать периферию его сердца. Потому что он никогда не хотел ничего сильнее, чем ухватиться за Сугуру – живого и здорового.       И если бы боги решили выбрать слабое место для Сатору, то им бы стала жизнь Гето Сугуру, проданная ему ни за что, и всё остальное уже не имело бы значения.       Сугуру смаргивает с глаз пелену. Он чувствует себя блуждающим спутником, сброшенным в открытый космос на орбите планеты, чувствует себя так, будто он потерялся и теперь не может найти свою звезду, ту самую, на которую всегда хотел быть похож. Теперь он не уверен, что всё ещё хочет этого, не уверен, что принадлежит хоть чему-то.       Сугуру тихо выдыхает. Сатору целует его в шею.       Однажды они перестанут притворяться детьми, и пульс под пальцами Сатору может ускользнуть, спутник может отключиться и остаться просто грудой металлолома, затерянной среди гравитационного мусора. Энергия не будет ни создана, ни уничтожена, но иногда ей это и нужно – оставаться в покое. Неподвижность, нахождение в подвешенном состоянии из-за постоянных приливов и отливов закона сохранения – возможно, именно это нужно им всем, чтобы дождаться либо своего перевоплощения, либо окончательной смерти.       Смерть – это когда кончаются мысли? Или, может быть, смерть – это когда твоё тело больше не может вырабатывать энергию, когда вся она уже израсходована и передана другим организмам, планете, земле? Сатору крепче обнимает Сугуру.       Он чувствует себя глупо, прося спутник оставаться на земле. На его орбите.       Но всё равно хочет попросить остаться.

***

      В третий раз, когда он просит его убежать, он целует его. Медленно, окрашенный в фиолетовый язык толкается в его рот, и они оба дрожат в руках друг у друга. Сугуру чувствует что-то очень похожее на страх, стоном обжигающий его горло.       Он скользит пальцами в волосы Сатору, обнимает ладонью его затылок и прижимается губами к его губам ещё сильнее.       – Давай сбежим вместе, – бормочет Сатору в поцелуй, скользя руками по груди Сугуру. – Сбеги вместе со мной, – повторяет он между поцелуями и сжимает ладонью его бедро.       Сугуру целует его в ответ, и поцелуй этот неряшливый, полный страсти и отчаяния. На губах осталась сладкая слюна.       – Куда бы мы пошли?       – Куда угодно.

***

      – Ты влюблён в неё? – Сугуру вскидывает брови, вежливо пытаясь скрыть удивлённый кашель за стаканом горячего кофе, который купил ему Чосо. Тёплый картон греет пальцы.       – Это и правда настолько неожиданно? – вопросом на вопрос отвечает Чосо, хмурясь и поджимая губы.       – Я просто… Она…       – Я знаю. – Чосо прочищает горло. – Я знаю.       – Значит, ты знаешь, что она…       – Если бы она не была тоже влюблена в меня, то я перестал бы любить её? – Чосо тихо усмехается, а затем качает головой. – Нет, не перестал бы. Я бы всё ещё любил её.       – Ну, а твой секрет?..       – Я не хочу ничего скрывать от человека, которого люблю. В этом нет никакого смысла. – Чосо снова смеётся.       Не то чтобы Сугуру хотел, чтобы ему задали ответный вопрос. Более того, он всегда пресекал любые вопросы, а Чосо никогда не был тем самым типом, который лезет не в своё дело. Но иногда, в такие моменты, как этот, Сугуру думает, что готов рассказать ему о своём побеге. О побеге, вечной гонке и трауре, о том, как часто люди любят говорить, что ты не можешь должным образом скорбеть, если продолжаешь убегать. Вопреки этому Сугуру считает, что единственный верный способ для скорби – это бежать.       – Почему ты никогда не спрашивал меня из-за чего я ушёл? – наконец решается Сугуру, добровольно подталкивая Чосо к более личным вопросам.       – Потому что если бы ты не ушёл, мы бы, вероятно, никогда не встретились.       – Иногда я думаю о том, что я был обязан сбежать. Будто картинка из будущего, нарисованная моим собственным сознанием ещё до того, как мысль об этом оформилась. Думаю, Сатору мог бы это предвидеть.       – Шесть глаз могут предсказывать будущее?       – Нет.       – Ты кому-нибудь когда-либо рассказывал о причине своего побега?       – Нет.       – Тогда расскажи мне.

***

      Сёко молчит. Воздух вокруг её лица рябит статическими помехами, когда Сугуру выдыхает в динамик.       – Ты не рассказал ему, ведь так?       – Кому?       – Сугуру, не прикидывайся дураком. Кому, чёрт тебя дери, ты мог бы рассказать?       – Он не спрашивал.       – Нет, это просто ты трус. Он и не должен был спрашивать.       – Если я расскажу ему, моего мнения это не изменит. Так с чего бы мне это делать?       – Потому что он—

***

      Почему ты сбежал?       Ты боялся того, что мог обнаружить?       Где ты молишься? Куда ты бежишь, почему ты бежишь, если это они должны бежать от тебя? Есть ли у тебя своё собственное святилище? Ты боишься монстров, которых съел? Пугает ли тебя тот факт, что твоя желчь, твои внутренние органы балансируют на грани развращения?       Почему ты сбежал?       Видел ли он тебя, смотрел ли он сквозь тебя, использовал ли тебя? А теперь ты дрейфуешь, вращаешься в атмосфере и плывёшь сквозь неё, чтобы служить во благо других на Земле?       Это вот так – когда он убивает? Тебя пугает, что тебе это нравится, ощущается ли это так, будто бы ты должен купаться в крови? Чувствуешь ли ты, как что-то бесконтрольно тянет тебя в этом направлении, бездумно притягивает тебя к крови на его лице, грязи под его ногтями, заставляет желать прослеживать старые шрамы, похожие на древние артефакты? Это тот самый зуд под твоей кожей, то, о чём ты никогда даже и не подозревал?       Ты приютил монстра? Это был ты? А, может быть, ты и есть этот самый монстр? Или дело в проклятьях?       – Сугуру?       Сугуру поднимает взгляд от книги, чувствуя, как по рукам пробегается дрожь. По комнате разливается солнечный свет, на часах три часа дня, и Сатору стоит в дверях.       – Я звал тебя по имени уже раза четыре.       – Прости. Извини, я просто устал.       Я ещё не сбежал. Я ещё не сбежал. Я ещё не сбежал. Мне не нужно сбегать. Почему я вообще чувствую желание уйти? Почему мне кажется, что я уже ушёл?       – Я уезжаю завтра. Хм. – Сатору ерошит затылок. – Хочешь зайти поиграть—       Его голос заглушается другим, звучащим только у него в голове.       Почему ты сбежал?       – Конечно. – Сугуру кивает.

***

«Прочь из моей головы».

***

      Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время недоступен. Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.

***

      Сугуру помнит жёлтый.       Ему никогда на самом деле не нравился жёлтый, но он помнит его. Жёлтый на его ладонях, одуванчики, омывающие разноцветный луг, жужжание пчёл и статика лета – всё вокруг жёлтое, и они с Сатору резко контрастируют с одиночеством и спокойствием пригорода.       Он помнит, как Сатору хвастался и расхаживал по кухне своей бабушки, резал дайкон, когда его просили, вытаскивая из подставки нож с золотой замысловатой резьбой по центру. Он дал этот слишком изящный нож Сугуру – острый, блестящий золотом, с деревянной рукоятью, мягкой на ощупь.       – Давай-ка я покажу тебе как это правильно делается.       Сугуру принял вызов только для того, чтобы потерпеть неудачу. Если у тебя не получится, то руки Сатору обхватят твои собственные, и ты сможешь правильно нарезать эти чёртовы овощи, следуя золотым хитросплетениям его ладоней. Лезвие острое и скользит сквозь сочную мякоть как сквозь масло. На рукояти достаточно места, чтобы их руки одновременно могли держать её, прижимаясь друг к другу так, будто оружие – это они сами.       Сугуру вспоминает жёлтый шарф, лежащий на столе. То, как бабушка Сатору внимательно разглядывала его, а потом оказалось, что сам внук её интересовал гораздо больше, чем тот же Масамичи.       Они выкатили два сикибутона*, но Сугуру отказался от своего и забрался под толстое жёлтое одеяло к Сатору. Лунный свет вовсе не был жёлтым – он был ярко-белым и пробивался сквозь темноту ночи, тычась носом в мягкое белое золото волос Годжо.       – Зачем ты взял меня с собой? – спрашивает Сугуру, их с Сатору носы практически соприкасаются. Годжо медленно моргает и какое-то время молчит, скользя взглядом по лицу напротив. От линии роста волос к подбородку, чтобы затем вернуться к глазам. Сугуру передразнивает его, тоже оглядывая его лицо. Росчерки бровей, линия челюсти, смягченная лунным светом. Сатору ухмыляется, ещё плотнее заворачиваясь в одеяло.       Сугуру следует его примеру – теперь только макушки их голов видны из-под плотной жёлтой ткани, а лица скрыты в темноте.       – Мне казалось, это очевидно.       – Нет, не очевидно.       – Ты просто хочешь, чтобы мне стало неловко.       – Может быть, совсем немного.       Ухмылка Сатору превращается в оскал. Лунный свет пробивается сквозь верхнюю часть одеяла, освещая линию его улыбки. Она исчезает, когда белые ресницы ловят лучи света. Сатору весь впитывает его, словно губка, тогда как сам Сугуру тонет в тенях. Годжо придвигается ближе, сталкивает их коленями, а потом просовывает ногу между ног Гето. Всего лишь на мгновение Сугуру становится страшно издать хоть какой-то звук. Сатору врывается в его личное пространство, теперь тоже скрытый в тени, последние лунные блики скользят по его лицу. Он трётся носом о нос Сугуру и отстраняется. Их ноги остаются переплетёнными под одеялом, а луна мутным отпечатком застывает на его лице.

***

      – Мы снова пришли сюда помолиться? – бормочет Сугуру в губы Сатору, хватаясь за его руки, когда откидывается спиной на скрипучую скамью. Та, что позади неё, развалилась на щепки, и теперь от неё осталась только кучка пыли и трухлявых досок, выставленных напоказ луне и солнцу, заброшенным стенам храма. Он вздыхает и задаётся вопросом о том, чувствует ли Сатору вкус отчаяния. А, может быть, это нежность, ревность или негодование на его губах. Он задаётся вопросом, каково это – быть пустым и заброшенным, каково это – увядать под солнечным светом, который должен был обеспечить рост и процветание, чтобы в конце концов просто разрушиться и утонуть в забытьи.       Стон Сатору разносится эхом по храму, звенит в воздухе вокруг них, и Сугуру думает: это хрип, перешедший в кашель.       – Это похоже на молитву? – Сатору быстро облизывает губы, глядя Сугуру в лицо. Черты искажаются из-за преломления света сквозь витражное стекло; а затем снова целует его.       – Скажи мне, это похоже на молитву? – ещё один поцелуй.       Похоже ли это на молитву? Нет. Всё не так просто. Это не может быть чем-то священным, когда они оба пусты, когда они увядают под солнечным светом, заваленные горой трупов. Всё не так просто, когда их жизнь – автомобильная катастрофа: разбитые стёкла, осколками врезающиеся в бетонный пол, кровь на их острых краях; если их жизнь – автомобильная катастрофа, то тогда всё то, что происходит здесь, абсолютно противоположно молитве.       Должна ли молитва быть обязательно священной?       Разве не в этом суть? Отпущение грехов? Рот Сатору снова прижимается к его рту, и на этот раз он почти что скулит, потому что понимает, что это – добро, которое Годжо ему дарует, и нет, это не молитва, это грех, и он не хочет его искуплять.       Суть преданности в том, чтобы не задавать вопросов.       Он и не спрашивает почему именно сегодня они пришли сюда, почему они сияют именно здесь, в этом медленно загнивающем здании, рядом с чем-то, что знает каково это – быть покинутым, каково это – увядать, когда изначально предполагалось расти и процветать. Они рядом с пустотой; нет, не рядом – они заполняют её.       Он отрывается от Сатору, быстро моргая. Годжо крепко держит его в своих руках, а когда задаёт вопрос, то уголки его губ осторожно приподнимаются вверх:       – Что не так?       – Мы снова пришли сюда помолиться? – повторяет он.       Сатору пожимает плечами.       – Я же уже говорил, ещё в первый раз. Мы здесь, чтобы молиться. – Он сжимает пальцами его плечи, а затем снова целует.       Сугуру чувствует, что мерцает, как спутник на орбите Земли.

***

      Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время недоступен. Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.       Сугуру не знает сколько прошло времени с тех пор, как он вернулся домой и рухнул в изножье кровати, но за окном уже успело стемнеть, а его волосы, испачканные в липкой лиловой крови, ссохлись и сбились в колтун. Он весь был перепачкан в крови – в основном, это была кровь проклятья, но, может быть, к ней всё же примешалась человеческая. Вся она давно высохла, образовав на его одежде и коже неприятную корку. Он пытался взять себя в руки с тех пор, как они вернулись в общежитие, но всё, что у него вышло, – это продолжить сидеть в своей комнате и глубоко дышать, старательно избегая любых скользких мыслей из глубин своего подсознания.       В какой-то момент он слышит крик, доносящийся со двора, и вздрагивает так сильно, что одну из мышц неприятно тянет. Этот небольшой укол боли заставляет его подумать о том, что ему всё-таки нужно принять душ. Что он и делает, а затем думает о сне и даже собирается попробовать уснуть.       Когда Сатору, спотыкаясь о порог, входит в его комнату, он всё ещё не спит и совсем не удивляется чужому визиту.       – От тебя пахнет стиральным порошком, – говорит Сатору, забираясь на кровать.       – Не кровью? – голос Сугуру хрипит и отказывается ему подчиняться, потому что он слишком долго молчал. Сатору мягко качает головой.       – Нет, Сугуру, совсем не кровью.       – Я чувствовал себя Кэрри***. Весь в этой чёртовой крови, – замечает Сугуру. Паника подступает к его горлу, слёзы колют глаза. Он не может плакать. Не здесь. Не после крещения сначала кровью, а затем водой.       – Она попала в рот? – Сатору придвигается ближе.       – Немного. – Мышцы щеки дёргает в попытке улыбнуться.       – Мерзко, да?       – Да, – соглашается Сугуру.

///

      – Ты похож на Кэрри. – На этот раз Юки жует жвачку и делает это всё так же громко. Надувает и лопает пузырь, и эхо от этого звука разносится по всему храму. Сугуру тяжело дышит, прислонившись спиной к двери, весь заляпанный кровью и ошмётками плоти, а во рту у него стоит рвотный привкус проклятья. – Кого ты убил? – Она лопает ещё один пузырь.       Сугуру считает свои вдохи; обогреватель снова сломался, и поэтому изо рта вырываются клубы пара. После пятого вдоха он перестаёт считать.       – Никого, – выдыхает он хрипло, а затем снова принимается считать в попытке уговорить свой пульс замедлиться, прежде чем вены лопнут и его кровь сможет присоединиться ко всей остальной на его теле.       – Ха! – Голос Юки каскадом отражается от витражных окон, практически угрожая их разбить. – Эй, Чосо! Ты должен мне две штуки!       – Сказал, что никого не убивал? – спрашивает Чосо.       – Да! – довольно вскрикивает Юки.       У Сугуру во рту стоит вкус рвоты.

///

      – Он просто не выходит у меня из головы. Я вижу его лицо, помню, как он смотрел на меня, я слышу его смех повсюду и то, как он произносил моё имя.       Она слушает его молча, потому что ей нечего ему сказать. Сугуру, по всей видимости, не из тех, кто ценит собственный комфорт, и наверняка воспринял бы это за попытку его опекать. Если только он не… сделал это. Сугуру много говорит об образах, застрявших в его голове, будто бы взгляд шести глаз навеки проклял его. Будто бы эти глаза даже сейчас, на расстоянии, наблюдают за ним, и Сугуру наконец-то признаёт, что его волнует это. Юки пытается успокоить его тем, что рано или поздно всё проходит – и это тоже пройдёт.       Она думает, что этот проклятый мир не должен был превращать двух несчастных детей в монстров, думает о том, что—       Щелчок.       – Ты влюблён в него, – выпаливает она. Рассвет размазывает рисунок плитки на полу их кухни.       – Что?       – Ты влюблён в него.       – Я… я не думаю…       – Заметит ли он? – Юки ухмыляется.       Номер, по которому вы пытаетесь дозвониться, в настоящее время недоступен. Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.

***

      Когда они приезжают к бабушке Сатору во второй раз, она ещё сильнее рада ему. Точнее, она настолько счастлива, что дарит ему цветок лотоса****. Он лежит на её морщинистых ладонях, когда она осторожно передаёт его ему с самой доброй улыбкой из всех, которые ему когда-либо были адресованы. Те же морщинистые руки затем режут овощи, срезают гортензии для букета, разрезают бесконечность Сатору так легко, как Сугуру никогда и не мечтал.       Затем они обедают; к губам Сатору прилипает рис, а его бабушка смеётся, уставшая, но довольная. Сугуру думает о том, что этот момент не должен умереть в его памяти. За него стоит держаться. Им стоит чаще приезжать в пригород и отдыхать от тошнотворной городской суеты.       А потом она заставляет Сатору смеяться и дразнит его точно так же, как это делает сам Сугуру, а её быстрые движения и торопливая речь напоминают ему о нём. Он хочет спросить её о родителях Годжо, спросить, не унаследовал ли он всё, что есть в нём, исключительно от неё.       Но он не спрашивает. Он ждёт.       – У меня для тебя кое-что есть, – бормочет Сатору, когда они возвращаются в свою комнату. Лунный свет серебрит его волосы.       С Сугуру достаточно. Он сыт по горло. Он думает, что задолжал достаточно и должен вернуть хоть что-то, и поэтому протестует:       – Сегодня уже—       – Это… – Сатору краснеет, начинает перебирать свои пальцы, и Сугуру практически может чувствовать кожей, ощущать на своём языке, слышать своими ушами, как бесконечность вспыхивает вокруг него, а затем снова исчезает, как искры из плохо изолированного провода. – Ты же знаешь, это важно. – Он ковыряет кожу вокруг ногтя на большом пальце. Скорее всего, набрался от самого Сугуру, наблюдая за его извечными нервными метаниями.       Неловкий, но и это мягко сказано. Застенчивый, возможно. В случае Сугуру – язвительный; надменный – для Сатору. Высокомерие, как и полное отрицание, имеют место быть, но неловкость? Неловкость оставляет слишком много места для пауз, из-за неё вдохи и выдохи занимают больше пространства и времени, чем слова, и не дают Сугуру возможности пялиться на всё сильнее краснеющие щёки Сатору, а самому Годжо – запоминать точный оттенок чёрного в глазах Сугуру и цвет его волос, на которых серебрится луна.       Наконец, собравшись с духом, он выбирается из-под одеяла и идёт к своей сумке, принимаясь перебирать одежду. Сейчас он выглядит непривычно маленьким – меньше, чем когда-либо, хотя с его ростом это и звучит абсурдно. Сатору возвращается по темноте комнаты, держа что-то за спиной.       – Короче, моя бабушка, конечно, успела опередить меня с этим своим цветком лотоса, но – спойлер – мой цветок перевязан лентой, а ещё я понимаю, что ты наверняка устал за день, так что…       – Сатору, подарок?       – Я в процессе.       – Мне не терпится. – Сугуру мягко улыбается. Тепло и спокойствие сегодняшнего дня омывают его изнутри. Сатору делает глубокий вдох – его плечи приподнимаются, а затем двигается на шаг вперёд. Одним движением он суёт ему в руки подарок, а затем снова опускается на колени. Сугуру чувствует вибрацию сопротивляющейся бесконечности, когда принимает предмет из его рук.       – О, я не могу–       – Игривое облако*****, – перебивает Сатору. – Оно твоё.       – Сатору, ты не можешь—       Годжо подползает ближе, задевая коленями колени Сугуру, и обхватывает ладонью его руку поверх гладкого древка.       – Это подарок.       – У тебя вообще есть соответствующие полномочия, чтобы—       – Мне плевать. – Сатору крепче сжимает ладонь, и тепло от его прикосновения разливается вверх по рукам Гето. – Мне всё равно, это мой подарок тебе.       Как он и предупреждал – вокруг ножки цветка лотоса обернута лента, и Сугуру чертовски удивлён и одновременно тронут тем фактом, что сразу два человека из клана Годжо сегодня подарили ему цветы. Он сильнее сжимает руку.       – Почему? – едва слышный вопрос слетает с его губ до того, как он успевает о нём подумать.       Сатору фыркает, снова легко сжимает пальцы, а затем наклоняется к лицу Сугуру, принимаясь покрывать мелкими поцелуями его подбородок и линию челюсти.       – Почему?       – Почему бы тебе просто не принять моё молчание как должное и подарок вместе с ним? – Сатору отстраняется.       – Потому что это не похоже на тебя… на нас… Это не похоже на то, что мы—       – Думай о подарке как о возможности победить меня в очередном спарринге.       – Я не раз надирал твою задницу.       – Нет-нет, ты наверняка хотел сказать, что теперь-то уж точно сможешь это сделать.       – Нет, я сказал то, что сказал.       Сатору громко смеётся и снова наклоняется, целуя его в щеку.       – Ты же… не собираешься пожалеть о том, что отдал его мне? – Сугуру приподнимает бровь, слегка толкая Сатору в грудь.       – Никогда.

***

      Они ходят целоваться в храм.       Вообще, не только туда, но в основном – да. Конечно же, они целуются у друг друга в спальнях, в ванных комнатах и в коридорах, но всё равно продолжают приходить в заброшенный храм, чтобы целоваться и слушать эхо своих голосов и звуков соприкасающихся губ и языков, разливающихся между гнилых скамей и заплесневелых половиц. Они проводят здесь безмерное количество времени, и Сатору всегда следует за Сугуру, ни разу не задав ни единого вопроса. Ему хотелось бы думать, что—       Хотелось бы, но он не думает.       Как только они заходят внутрь, руки Сугуру цепляются за волосы Сатору, и тот стонет – звук этого стона эхом отражается от стен и витражных стёкол, а взгляд только успевает заметить покосившийся от времени крест, прежде чем он закрывает глаза и отвечает на поцелуй. Этот поцелуй растапливает ледники, испепеляет города, впитывается в его ладони, потому что он знает, что может целовать эти губы, знает, что Сугуру позволяет ему делать это. Потому что здесь у них есть своё личное пространство, и это пространство владеет ими в ответ, и в этой сделке Сатору имеет возможность целовать Сугуру сколько угодно долго.       В этом месте, будто бы созданном специально для их поцелуев, перекошенный крест становится их молчаливым свидетелем, теряет свою священную суть, превращаясь просто в гнилой столб вишнёвого дерева, и в конце концов Сугуру врезается в него спиной. Разбитое витражное стекло становится смертельно опасным оружием, когда Сатору поднимает его осколок и касается им своей ключицы, оставляя на коже порез только для того, чтобы Сугуру мог наклониться и поцеловать его, испачкать его кровью свой рот. Скамьи становятся местами, где они оставляют синяки и отпечатки пальцев на бёдрах друг друга, местами, с которых Сатору может наблюдать за Сугуру. Он не сгнил, как этот старый храм, он не увядает, как вишнёвое дерево, он жив, и руки Сатору дрожат на его теле. Но он жив, жив, жив, и это единственное, что имеет значение.

***

      – Что бы ты сделал, если бы кто-то порылся в твоих воспоминаниях?       Сугуру хмуро смотрит на него.       – Что? Кто, чёрт возьми, вообще осмелился бы—       – Нет, не смейся. – В храме темно. Солнце уже давно зашло, и теперь внутри него остался только звук их голосов, луна и холодный ночной воздух.       – Какое это имеет отношение к—       – Какое воспоминание ты бы спрятал? – Глаза Сатору светятся, впитывая в себя лунный свет. Он любопытно моргает.       – Почему ты вообще спрашиваешь меня об этом?       Сатору ухмыляется и хихикает, будто ребёнок. Выражение лица Сугуру напоминает ему о том дне, когда они впервые встретились, – слегка напуганное и одновременно недовольное вторжением в его личное пространство.       – Я хочу понять тебя, идиота ты кусок. – Сатору толкает его, и Сугуру отклоняется в сторону, прежде чем снова опереться спиной на крест.       Храм тонет в тишине.       – Ты уже, – тихо говорит Сугуру, и на этот раз его голос не рождает эхо. – Ты понимаешь меня как никто другой.       – Но я не знаю, какие воспоминания ты бы предпочёл спрятать. Какие воспоминания ты бы лучше уничтожил, чем показал бы кому-то ещё даже под угрозой смерти, лишь бы только оставить их себе.       – Я не думаю, что к тому времени это будет иметь значение, понимаешь?       – Кого вообще волнует имеет это значение или нет? Просто расскажи мне. – Отмахивается Сатору.       – Ладно. Ты первый, – соглашается Сугуру. Смешок Сатору выходит неожиданно резким.       – Оно о тебе, – произносит он, и его лицо краснеет – румянец хорошо заметен, подсвеченный лунным светом.       – Обо мне? – Сугуру искренне удивляется.       – Да, о твоём лице, когда ты кон… – Сугуру не даёт ему договорить, толкая так сильно, что Сатору валится на бок, заходясь в приступе смеха.       – Я должен был догадаться, что серьёзности от тебя можно не ждать.       – Эй, только потому, что ты так думаешь, не значит, что ты прав.       – Мне не нравится твой выбор.       – Но я сделал его. Твоя очередь.

***

      В течение пяти следующих лет он бесцельно слоняется из угла в угол в бессмысленных попытках найти себя, пока в конце концов не сдаётся и не показывает Юки заброшенный храм; пока в конце концов не раскрывает место, куда более удобное для того, чтобы прятать потерянные, сломанные и забытые вещи. Но вместо того, чтобы найти нового себя или хотя бы отыскать старого, он находит Сатору. Его призрак. Призрак, который успел изрядно поблекнуть за все эти годы, и превратился в пепел – всё, что осталось от подростка с глупой кривой ухмылкой и ломающимся голосом, громко высмеивающим руины католицизма.       Конечно же, они виделись с Сатору несколько раз с тех пор, как он сбежал из Техникума, но мальчишка, спрятавшийся в этом храме, был другим. Он всё ещё жил в этом зале, спал на этих скамьях, сидел у подножия покосившегося креста. Сугуру самолично оставил его здесь до того, как кто-либо посторонний мог бы залезть в его голову.       Сугуру пришёл сюда первым, задолго до того, как Юки оформила на себя документы и Чосо позвал его подписывать бумаги. Он пришёл сюда, чтобы уничтожить улики. И всё это время ему казалось, что он убирается не в храме, а в квартире кого-то, кто давно умер – и, возможно, это был он сам. Он смахивал многолетнюю пыль, высушенную солнцем и луной, и пустота, возникающая на её месте, шептала ему о том, что он должен был сделать это уже давным-давно.       Мы снова пришли сюда помолиться?       Нет.

***

      В последний раз, когда он просит его сбежать, Сатору играет с его волосами. Его глаза снова светятся в свете луны, ровным прямоугольником падающим на кровать Сугуру, а губы оставляют лёгкий поцелуй на подбородке.       – Я безнадёжен, да? – бормочет Сатору со смешком. Свободной рукой он обхватывает лицо Сугуру, оглаживая большим пальцем его скулу.       – Безнадёжен? – Сугуру фыркает, целуя Сатору в кончик носа. – Ты? – он качает головой. – Нет, только не ты.       – Нет, как раз-таки я. – Сатору склоняет голову набок, криво улыбаясь.       – Почему? – Сугуру целует его в уголок этой кривой улыбки.       Сатору отводит взгляд, глядя на костяшки своих пальцев.       – Потому что ты всё ещё целуешь меня, хотя прошло уже больше десяти лет? Всё ещё встречаешься со мной?       – Может быть, безнадёжность – часть всего этого, – добавляет он спустя несколько секунд, упираясь лбом ему в грудь. Сугуру любит тот факт, что Сатору периодически заглядывает к нему. Шум Токио разбавляет тишину его спальни, как поставленная на фон любимая пластинка, а свет фар машин, фонарей и многочисленных вывесок сполохами разбавляет темноту.       – Так жестоко.       – Мы должны сбежать, – серьёзно бормочет Сатору. На этот раз его слова не сопровождаются поцелуем; луна замирает, перестав играть зайчиками по стенам комнаты, а люди перестают спешить по своим делам. Единственное, что неизменно, – это шум города.       – Ох, Сатору. Ты опять за своё? – вздыхает Сугуру, инстинктивно отстраняясь от Годжо.       – Говорю же, я безнадёжен, – тянет он.       – Больше похоже, что у тебя просто заело пластинку. Вот уже как десять лет назад.       – Значит, ты бы не пошёл за мной?       – Зачем мне это сейчас? – Сугуру искренен в своём вопросе. Ему нужно знать, что это стоит того, чтобы отпустить всё то, что у него есть, что это стоит того, чтобы пустить коту под хвост плоды его многолетней работы. – Зачем тебе это? – добавляет он. Стоит ли этого того, чтобы Сатору–       Он больше не улыбается. Холодный металл глаз встречается с его собственными.       – У тебя когда-нибудь возникало чувство… – Сатору замирает на полуслове. Сугуру чувствует его горячее дыхание на своих губах. – У тебя когда-нибудь было ощущение, будто за тобой наблюдают?       – Да.       Сатору кивает и спрашивает сам, не дожидаясь встречных вопросов:       – Я спрошу тебя последний раз: ты хочешь сбежать?       Сугуру подаётся вперёд и нежно целует его в лоб.       – Думаю, я наконец-то понял, что бег – это не моё.       – Нет?       – Думаю, я слишком упрям для этого. – Сугуру ещё раз улыбается и снова касается губами лба Сатору, а затем встречается с ним взглядами.       Токио царапает своим никогда не стихающим шумом окно снаружи.       – Думаю, я тоже.