Белые ночи

      Мягкое движение белой ночи заливало млеком низкорослые крыши домов, острую башню и купола далёкой церквушки. Ветер гнал облака куда-то далеко за горизонт, требушил веточки сладко пахнущей серени и листву деревьев, дышащую свежестью после недолгого дождя. Беспорядочные кучи тёмных кустарников и деревьев смешивались с трёхэтажными квадратными домишками, густели на окраине города и закрывали здания на отшибне. С тёмных улочек тянулся пар сиреневого оттенка, остывала плитка на дорожках. Капельки дождевой воды падали с крыш, томились на закрытых уличных цветах и освежали землю.       Город мирно спал в сказочных объятиях ночи, но сон его был хрупок, как крылья мотылька. Были люди, что уже долгое время не отходили в царство Морфея. Например, на окраине города, в самом дальнем доме в окне можно разглядеть потухающее пламя почти растаявшей свечи, что освещает бледное, уставшее лицо мужчины. Он изнемождён: левая рука небрежно подогнута под острый подбородок, обкусанные ногти её пальцев периодически царапают хрупкую кожу. Чёрные лохмы, давно спустившиеся до подбородка, были взлохмочены и спутаны. Они сально поблёскивали от жёлтого сияния свечки. Лицо сидящего не выражало особых эмоций, его глаза были полны удивительной и тонкой энергии. Она струилась из них аккуратно и почти незаметно, как слёзы.       Он был одет в хлопковую свободную рубашку, рукава которой небрежно завернул до локтей. Свободная рука почти бездвижно лежала на деревянном письменном столе, заваленном сушёными цветами, травами, старыми книгами, обломками воска и бумагой. В руке была сжата перьевая ручка, она не торопясь, хотя и довольно нервозно, каталась по бумаге. Кончив, мужчина облегчённо вздохнул и, переменив позу, согнувшись над листом, поставил на самом краю подпись: «Ф.М.Достоевский»       Фёдор откинулся на спинку своего простого стула, от чего тот противно скрипнул, и устремил взгляд, полный надежды и безмятежности, в окно. Было приятно расслабиться после такой кропотливой работы, наблюдая за городком, в домах которого изредка загораются и угасают огни, над которым звенят еле различимые звёзды. Достоевский легко дунул на фитилёк, и тот погас, оттягивая к потолку серую полосу дыма. Глаза Феди бегали, следя за ней, но всё сильнее и сильнее смыкались. Он незаметно опустил голову и задремал.

***

      Фёдор томится на жёстком бело-оранжевом сиденьи переполненного автобуса. В руках он сжимает конверт с письмом. Было и холодно – с улицы через щели просачивался прохладный ветер – и душно. На полу от масляных лампочек блестела грязь, за окном мелькал пейзаж живого утреннего города. Где-то далеко светил мёртвый месяц, меж домов стал просачиваться туман. Он подкрался к самым окнам транспорта, облепил его стёкла.       Достоевского клонило в сон, он удручённо повесил голову, хотя и знал, что теперь не получится восполнить энергию: прошлая ночь навсегда утекла. Он кутался в свой чёрный плащ, зарывался в его мех носом и отчаянно старался согреться. А как хотелось ему того тепла, что исходит от людей, от единственного близкого человека для него.       Одиночество неумолимо грызло грудь сквозь дрёму, сердце с болью просилось куда-то в прошлое, где есть беловолосый юноша, удивительно кроткой красоты, которому сам Фёдор подарил вечное счастье и спокойствие. Он и сам грезил этим, но мог о том лишь мечтать и дарить это другим людям. Лишь тот юноша мог создать сердцу Достоевского настоящий покой и волнительное счастье. Он очаровывал своей изящностью и аккуратностью во всём, своей сладкой речью, заботой и интеллектом.       Увы, это не вечное блаженство. Но Фёдор всё же верит, что разлука временна, и настанет час счастливой встречи. Он видит образ юноши, что уж стал ускользать из ненадёжной памяти, слышит его шёпот. Ровный, задорный и такой приятный. Душа так и стонет: «Иван, не покидай меня». Но до чего же кроток мимолётный сон!..       Фёдор вздрогнул от остановки автобуса, распахнул ясные глаза. Он поднимается почти синхронно со всей толпой, пробирается сквозь неё к выходу. О, как они шумны, их голоса сливаются в одно сумасшедшее гудение, что раскалывает на куски голову прямо изнутри! Это общество никогда не перестанет тяготить. Достоевский оказывается на улице и, не на долго взглянув на пасмурное небо, идёт своим путём. Порывы простывшего ветра зарываются в волосы, срывают плащ, но это не мешает идти, лишь слегка раздражает.       В его жизни был и более тяжкий путь. Но что уж сравнивать с трудностями, что были пройдены вместе с тем, кто важен твоему сердцу? А та ночь действительно была тяжела. Пустошь, окутанная таким же густым туманом, как и сейчас. Вокруг ни души. Синее небо будто бы опускалось всё ниже и ниже, звёзды уж сдавливали грудь, было тяжело дышать. Дорога пыльная, и пыль эта поднимается вверх, забивается в рот, глаза, нос. Даже воздух словно ядовит и опасен. Откуда угодно могло выйти дикое зверьё, могла настигнуть полиция или ужасное чудовище, что прячется в ночи и сливается с её тьмой. Редко встречались деревья или кусты, это было чистое, безжизненное и пугающее поле. Неизвестно, сколько ещё предстояло идти, это не придавало никакой надежды и сжирало последние силы.       Достоевский и Гончаров шли под руку, облокотившись друг о друга, дабы не упасть замертво от усталости. На блаженном лице Ивана, как и всегда, красовалось улыбка. Даже тяжесть дороги не смогла смести её, только слегка искривила и сделала счастливое выражение больше похожим на оскал. Фёдор нашёптывал молитвы, что первыми взбредали в голову, хоть это и походило скорее на беспорядочный шёпот сумасшедшего.       Незаметно для спутников, начали сгущаться пепельные грозовые тучи... Тяжело перекатываясь, пророкотал первый раскат грома. Он оглушил всех, кто мог это услышать и оставил томительную паузу перед крупным ливнем. Дождевая стена сливалась с туманом, строила высокие колонны и коридоры повсюду, пугала своим убийственным, холодным напором. Мужчины синхронно вздрогнули. Одежда тут же прилипла к тему, волосы повисли паклями, стало ужасно холодно. Они спотыкались о попадавшиеся камни, натыкались на раскапустившиеся пни и едва передвигали ноги. Стоит ли говорить о неимоверной боли в ногах, спине и голове? О голоде, что с каждым шагом ослаблял организм и о необходимости выспаться? Но ни у одного из них не возникало и мысли, чтобы остановиться. Отступать было некуда, лишь в могилу. Они упрямо шагали через туман, невзирая на дождь.       Всё стихло. О грозе напоминали лишь разлившиеся на песке лужи и стойкий запах влажности вокруг. В темноте сиял месяц и звёзды, теперь они были высоко и не казались такими уж противными. Их белый свет падал в лужи и ещё раз отражался в синем небе. Звенела ночь, а сквозь неё уже просачивался дневной свет. В его лучах показались первые дома населённого пункта...       Они прошли этот путь вместе, вместе разделили сладость отдыха после него. Но сейчас это было лишь неуловимое отражение давних воспоминаний. Сейчас мимо проходили сотни людей, но рядом не было никого. И так уж который год. Можно было сойти с ума от нужды в простом человеке, от той боли, что приносит расставание с ним. Как же глупо и наивно это было. Хотелось увидеть его лицо в толпе, лицезреть его счастье хоть издалека. Фёдор страстно желал взглянуть на его пластичный силуэт, услышать манящий голос. Услышать его не в шёпоте ветра и своей больной голове, а наяву.       Начинали возникать мысли о том, что появления Вани никогда и не было во мрачной жизни Достоевского. Что он всегда был знаком с существом из другого мира, которое лишь на некоторое время посетил наш, а потом ушёл навсегда. Но Фёдор верил, что рано или поздно, он всё-таки сможет ощутить тепло того существа вновь, заглянуть в его небесно-голубые глаза, прикоснуться к мраморной коже и услышать слова преданности.

***

      Он приоткрыл глаза. Голова и шея ныли ото сна на деревянном столе, а мозг совершенно не желал просыпаться. Тело было словно ватным, тяжёлым. Воздух вокруг стал густой, двигаться чрезвычайно тяжело. В окно бьёт совершенно чистая белезна нового дня. Через неё пролезают лучи солнца. Ветер играет с ветками цветущих деревьев. Ровно и весело щебечут птицы.       «Я не знаю, где мы встретимся, но обязательно встретимся вновь. Я обещаю» – Это всё, что было написано на листе бумаги, лежащим перед Достоевским.