Кай в Красном Колпаке*

      Белая полоса шрамом тянется за острием лезвия.              «Ну же, соберись!»              Позвоночник неприятно хрустит              «Это почти как гимнастика. Только без…»              Голова кружится. То ли от восторга. То ли от недостатка кислорода в легких.       «… без всего», думает она с акцентом упрямства и самонадеянности.              Припереться на каток в одинешеньку, надев экзоскелет, было крайне рисковой затеей. И Бабс вполне это сознавала. Но все же всегда собранная и рассудительная дочь капитана полиции не смогла побороть искушения. Барбара Гордон не один год втайне мечтала повторить свои былые подвиги. Она, конечно, не унывала и никого не винила (кроме старины Джея, разумеется), но было бы не вполне адекватно радоваться своему вынужденному состоянию. Искать плюсы — да. Хотеть такого — нет. Поэтому бывшая Бэтгерл регулярно делала упражнения, запрещенные доктором и запрещала себе мечтать. Но, вот результат одного из рецидивов данного запрета: рыжая, огненноволосая, гордая и безрассудная, она встала на лед.              В самом прямом смысле.              Барбаре Гордон показалось слишком легким начать двигаться по ровной и привычной для большинства людей поверхности. Тротуар, линолеум, на худой конец паркет. Все не то.              Нет, конечно, первую неделю та с осторожностью привыкала к возможностям своего тела заново. Ходила будто по зыбучим пескам. Ее стройная фигура покачивалась над креслом, когда она с осторожностью огибала препятствие. Барбара еще тогда отметила, что не заплыла жиром, но подкачаться следовало, чтобы вернуть твердость форм.              И вот, теперь она здесь. На льду. Стоит, едва раскрыв руки, готовая падать и подниматься. Падать и подниматься. Лишь бы больше не занимать эту позицию «между». Бабс не видела в этом ничего зазорного или плохого. Она с сочувствием относилась к тем, кого коснулась такая участь. Принимать как данность — да. Хотеть этого — нет.              Бабс не поставила себе никакой музыки. Она опасалась не попасть в ритм или же наоборот — сильно увлечься. Когда она начала двигаться, музыкой ей служил трескающийся скрежет ударяющихся о лед лезвий. Метал вбивался в стеклянную прохладу с хрустом и цокотом — так лязгает зубами изголодавшийся внутренний демон, что живет под холодной кожей неживой фигуристки: слишком сосредоточенной, слишком прямой и отстраненной, чтобы быть живой. Бабс не такая. Она не умеет совладать с эмоциями, пусть иногда ей и удается сделать вид, что это возможно.              Сегодня ее не страхует никто.              Прямо как тогда.              Но тогда она упала на мягкий ковер в прихожей и кровь заливала все вокруг, пропитывая кофту и волосы металлическим запахом. Барбара до сих пор помнила, как растекалась влажным красным пятном по полу, как старалась забыться, нырнуть в боль поскорее, прежде, чем ее быстрый агонизирующий ум сможет сосчитать, сколько примерно времени девушке придется провести здесь изломанной куклой прежде, чем кто-то ее найдет.              Даже отец не спохватится раньше завтрашнего утра.              Первый шаг дается легко, но дальше девушка не знает, что делать. Она добросовестно проштудировала всю имеющуюся литературу по фигурному катанию, пересмотреть рекомендованные видео на Ютюб. Но сейчас вся эта очень нужная информация выветрилась из рыженькой головки, как и воспоминания о давно минувшей боли.              Барбара не боялась упасть. Молния не бьет дважды в одну и ту же… спину.              И она отталкивается от бортика. Она летит вперед, неуклюже расставив ноги с непривычки. И заливисто смеется про себя. Никто не должен узнать, где мисс Гордон проводит сегодня свой досуг. Можно было бы нанять тренера, но как объяснить ему эту громоздкую конструкцию, опоясывающую все тело? Кто б сказал, что для того, чтобы держать баланс, придется надевать вибраниум не только на спину, но и на руки, ноги, шею. А, все пустое. Главное, что она стоит. Главное, что она едет! И не на кресле, а на коньках. Хотя, конечно, она не против кресла. Но только если это необходимость. Считать это зазорным — нет. Хотеть этого — тоже нет.              Какой там выкрюк и скобки! Скорость и напряжение в одеревеневших от легкого мандража мышцах, вот ради чего мы все тут собрались. Бабс поклоняется невидимым зрителям, оккупировавшим пустые наблюдательские места. Она медленно берет разгон и резко тормозит, выбивая острые снежные взрывики из-под коньков. Это так круто!              Она отталкивается одной ногой, вытягивая вторую максимально назад. Да, надо попросить Брюса подтянуть рессоры, это никуда не годится, но для начала сойдет. Одна описывает полукруг вытянутой конечностью и разворачивается спиной к бортику, чтобы совершить еще одну дугу, на этот раз вытянув ногу вперед. Так-то лучше. Спереди ничего не мешает движению, и девушка восхищенно визжит, наслаждаясь свободным падением в нирвану.              Чередуя внутренние дуги с наружными, она полностью объезжает каток, то замедляясь, то прибавляя ходу. Трико на груди становится влажным, хотя в помещении не так-то и тепло. Скорее даже наоборот. Но Бабс отмахивается от желтого флажка внимания, и продолжает долгожданную разминку. Перед выходом на лед она закинулась тайленолом на всякий случай. Да, неспортивно, да, она осознает все риски. Но, черт возьми, внезапное неудобство в виде мышечной боли никак не должно испортить момент. И Барбара списывает внезапный тремор рук именно на это. Все же знают, как обезболивающие пагубно влияют на организм?              Барбара думает о том, как она безответственна сейчас и позволяет себе наслаждаться прохладой, хватающей призрачными пальцами за бедра. Пусть, пусть снова будут долгие месяцы реабилитации, она так устала, черт возьми.              Эта вальсовая тройка так хороша, что выбивает дух из легких вместе со смехом. Барбаре больно, но эта боль о другом. Тело все еще живет тайленолом и, возможно, викодином. А душа не выдерживает таких порывов и трещит, рвется тканью. Бабс снова думает о нем, и снова гонит эти мысли вращением на двух ногах. Она обнимает целый мир, раскинув руки и зажмурившись. Сейчас Барбара не на искусственном покрытии в парке аттракционов, свидетельстве превосходства цивилизации над прихотями природы, а на лугу, усеянном белоснежными одуванчиками, каждый из седых лепестков которых крохкий и острый, как маленький стеклянный наконечник шприца, иголка, ломающаяся о стальной кожух с нежным «звяк», эхом отдающимся в виски зала.              Она скользит по витражным головкам, как по ухабам. Вверх-вниз. Её явно укачало. Дурно и душно. Зато кроме ядовитых стеклянных цветов вокруг ничего нет.              Тройной тулуп, лишь бы не видеть этих жестоких глаз. Они тоже сломанные и разбитые, как эти хрупкие соцветия. И такие же холодные, как горячие уколы. Прямо в кровь. Протыкая сосуды тупой иглой. Не с первого раза, но это происходит, да.              И Барбара закладывает крутой вираж, не задумываясь о названии элемента. Она снова запрещает себе думать, сосредоточившись на ощущениях внутри и вовне. Сплав на руках холодит плечи. Бабс ощущает тяжесть искусственного скелета как никогда раньше. Внезапное ощущение накрывает волной, хочется сбросить его, иначе не вдохнуть. Но фигуристка понимает, что в таком случае ее снова ждет судьба брошенной всеми жертвы. Девушка оставила дома все гаджеты, чтобы не дай бог не отследили и не отобрали мгновение невесомой радости. Запрещенного удовольствия. На тебе ксанакс, детка, только не плачь.              Эти слова чужие в голове Бабс. Она так не думает и никогда не думала. А тут вспомнила его… и вот те на. Совсем не тот результат приносит эта влюбленность. В романах все иначе. Там холодный и злой мальчишка обязательно влюбится в свою Герду, сложит «вечность» на осколках собственных иллюзий и навсегда забудет о злой снежной королеве. Только выведет новый сорт роз и обязательно назовет ее как-то по-северному. Например, Лапландия.              А лучше, пусть это будут одуванчики. Любимые цветы Эл, но все же и ей можно их любить. Барбара вздыхает.              Минута очарования прошла. Но чисто из упрямства, в слепой попытке продлить момент, она уступает внутренней алчности человека, который долгое время запрещал себе думать о том, чтобы вернуться к любимому делу, и вот спустя много лет, на пороге безысходности, получает заветный ключик к порталу за холстом с очагом.              Этот очаг не греет, как и его взгляд. Но, возможно, он послужит входом в новый, лучший, мир? Бабс старательно стирает мысль о чужих глазах из-под прикрытых век и бежит.              Бежит от себя.              А бежать от себя, да еще и по льду, чревато последствиями.              Что это она? Бежать по льду — вообще плохая затея.              Но сегодня день плохих затей хорошей девчонки Барбары Гордон.              И она с гордостью воплощает свою прихоть в жизнь. Разбегается и штурмует сгустившийся воздух обманным шагом. Ведь ко всему прочему сегодня еще день великого самообмана. Барбара врезается в собственные мысли с упорством и резкостью не очень удачливого, но упрямого подмастерье. Весь мир вращается вокруг нее, а она — вокруг мира, сошедшегося белой вспышкой на переносице.              Бабс не теряет сознание, это только кажется. Она хватается за бортик и перегибается за него. Ее не тошнит, но такое впечатление, что все внутренности вырывают, зацепив тонким крюком.              Она выполняет вращение сидя, и сама не осознает — как же оказалась снова на льду. Ее тело должно было лежать бездыханной кучей за периллами. А-н нет, оно двигается само по себе. И какое-то чудовищное мгновение Барбаре кажется, что она видит себя со стороны, будто они с ее тушкой уже разделились на две разных субстанции, как бывает при наркозе. Или как если бы она умерла. Бабс не верила в загробную жизнь и прочую муть в этом духе. Но предпочитала думать, что душа у нее все же есть.              Вращение сидя медленно переходит во вращение стоя на коленях, а потом и во вращение лежа. Мягкий сплав, опоясывающий тело, царапает ледяной покрытие, и покрывается царапинами сам. Красивый, с градиентарным глубоким отливом, металл обрастает сеткой шрамов и царапин, а в глазах темнеет с тем же красивым градиентарным отливом.              «Вот и все».              Думает Барбара.              «Это конец».              Отвечает ее лучшая, рассудительная часть.              «Зря я тебя не слушала».              Безразлично стыдится девушка.              «Со всеми бывает».              Утешает ее сознание.              Вот и все. Вот и все. Уборщик найдет утром бездыханное тело в глупом хитиновом панцире, приведшем ее сюда. Ноги принесли, видите ли. И чего не сиделось дома? Во всем виноваты мужчины. Во всем виноват Брюс. И Люциус. Ох уж эти гении… не могут предвидеть самого элементарного развития событий!              Барбара думает об этом отстраненно, почти лениво. Глаза закрыты, но открой их, девушка увидела бы одни царапины на льду. Очень близко. Будто их оставили ресницы. Под щеками тепло и мокро. Ничего, скоро слезы замерзнут и навсегда приклеют ее «вечность» к этому полюсу. Бабс моргает из последних сил и все-таки краешком сознания отмечает белое пятно в расфокусе, с красивым красным (или голубым?) орнаментом перилл. Смотреть больно, поэтому она поскорее прикрывает веки.              Неведомая сила с легкостью отрывает тело от пола. Барбара парит над катком, ощущая тепло и уют. Сознание расплывается в мерной качке, ее уносит вдаль все сильнее и сильнее. Так вот, как это происходит, успевает она подумать.              Прежде чем увидеть его по-мальчишески испуганные глаза.