Будь осторожнее

Тревожное сердцебиение, легкий тремор, поднимающийся от пальцев к плечам и спускающийся к лопаткам. Ускоренный стук шагов эхом отражается от стен. Кун старается мыслить ясно и дышать спокойно. Но навязчивые мысли о том, что могло случиться с Баамом, заставляют хмурить брови и поджимать в волнении губы. Едва суспендолет с командой вернулся с миссии, Хокни тут же огорошил всех новостью: Баам ранен. И пусть Агеро не знает, насколько все серьезно, не может не думать о беспечности товарища. Ведь наверняка же полез в критический момент. Баам — это целый комок, притягивающий к себе неприятности. Когда-нибудь Кун ему выскажет, все выскажет. Чтобы не бросался бездумно в огонь, чтобы думал, в первую очередь, о себе. Пожалуйста, Агеро так много просит? Видимо, слишком, потому что Баам создает все новые и новые поводы о нем волноваться. Едва Кун переступает порог комнаты, его встречает мягкий тихий смех. До боли в груди знакомый. Ледяные глаза с заботливой строгостью цепляются за чужую улыбку, и вся злость мгновенно отступает, позволяя расслабить плечи. Смеется? Он действительно смеется после того, как попал в очередную переделку? Кун медленно выдыхает. Он думал, что Баам без сознания, на грани жизни и смерти. Он ожидал встретить напряженное молчание остальных присутствующих и пластом лежащее на кровати тело. А Баам… Баам смеется. Пока Кун пребывает в растерянности, не сразу замечает метнувшийся к нему золотистый взгляд. Приходит в себя, только когда слышит радостное «господин Кун!», и чувствует под ребрами знакомый трепет. Боро, стоящий у стены рядом с выходом, скрестив на груди руки, неодобрительно качает головой и со смехом подмечает: — А вот и главная наседка примчалась. Шустро. И Кун не успевает ему ничего возразить, потому что Баам воодушевленно говорит что-то еще, наклоняясь вперед и упираясь руками в постель. Как будто стремится оказаться ближе к Агеро. И Агеро не смеет перебивать. Внутри расцветает чувство настоящего умиротворения. Он почти не слышит слов Баама, его успокаивает сам голос и возможность слышать его, яркий блеск в глазах и такие живые эмоции. Кун смотрит на его перевязанные предплечья, пластырь на левой щеке, замечает бинты под футболкой, — видимо, перевязали сразу после боя, еще на суспендолете — снова вздыхает. Прежде чем кто-либо что-то успевает понять, он в несколько шагов оказывается возле кровати, обнимая Баама внезапно даже для себя. Да и столько свидетелей он еще в живых не оставлял. Баам замолкает, и Кун чувствует короткую настороженную вибрацию. От Баама пахнет бинтами, спиртом и чем-то своим, родным. Агеро даже ловит себя на мысли, что принюхивается слишком усердно. Ответное похлопывание ладонью по спине разбавляет беспокойство очередным теплом. — Господин Кун, я здесь, живой. Видите? Со мной все в порядке. И Кун сильнее сдавливает объятия, шепча куда-то в затылок: — Молчи, дурак. — Больно… — раздается легкое шипение, и Агеро вынужденно отстраняется. Встрепывает каштановые волосы, оставляя в них руку. На губах горчит застывшая улыбка. Кун очень рад, что Баам вернулся и вернулся живой. Вот бы еще и невредимый, но об этом Агеро остается, по-видимому, только мечтать. — Волновались за меня? Кун с готовностью отвечает на выдохе: — Черт возьми, конечно волновался! Ты снова подверг себя опасности, а я должен сидеть ровно? В следующий раз, пожалуйста, будь осторожнее... — На языке вертятся невысказанные слова, их много, они даже почти срываются. Баам дорог ему, как никто другой, — но это не то, что говорят при всех, поэтому Агеро прибережет их для другого раза.